Но я не лежал, а сидел на подушках в саду и довольно конкретно, во всех, так сказать, красках хуярил ебучую жизнь, а заодно — хреновый вискарь.
— Я ведь даже хотел жениться на ней, прикинь?! Жениться, блять! А она говорит — карма! Какая нахуй карма?! В пизду мне какая-то карма сдалась?! Кость, ну?!
— Ну, да, — тихонько согласился Костик.
Мы с незапамятных времён дружим. Он ещё был у меня клиентом в качалке, но быстро слился. Зато я стал его клиентом, точнее — учеником. Костик меня многому по художке научил. В тех пор мы часто шароёбились вместе по свету, то вместе, то по отдельности.
Костик любил Гоа, как и я. Терпеть не мог холод и слякоть, и всё такое. Ему только и надобно было, что кости его худущие погреть. Сто раз ему ещё предлагал — давай тебя по-мужицки накачаем, чтобы норм было, чтоб коленки как у двенадцатилетней нимфетки не торчали. Нет, говорит, мне и так в своём теле хорошо.
Брехня… Но я уже особо не настаивал. Потому что Костик был чуть ли не единственным моим таким паханом, которому можно ваще всё вылить подчистую. Ну, и совсем единственным, кто был чуть-чуть в курсе моей дотатуировочной истории. В смысле про Кама, Алиску и прочую херню…
— Костян, ты мне, как на духу, скажи: чё этим бабам надо?
— Сложный вопрос, Тём, — снова вздохнул мой дружбан, раскачиваясь в гамаке. — На эту тему ломали головы величайшие умы всех поколений, начиная со времён Древней Греции. А может, и ещё раньше…
— Раньше… — буркнул я, случайно икнув. — Раньше, наверное, бабы были другие.
— Не думаю, — Костик поправил очечи и в миллиардный раз за этот вечер вздохнул. — Если почитать труды Сократа…
— Да в жопу Сократа, — перебил я и уже сам себе налил новую порцию. — Мне-то чё делать?
— Не берусь судить… Спасибо, — эт я ему передал его снова наполненный стакан, Костик хлебнул дерьмового пойла, чтобы лучше думалось, и продолжил: — Ну, так вот… Не берусь строго судить, но мне почему-то кажется, что Маша кое в чём права…
— Когда кажется, креститься надо. А в чём это она права, вообще?
— Ну, вообще, — медленно и осторожно рассуждал приятель, — возможно, у тебя действительно существует некая недосказанность… В психологии это называется «незакрытый гештальт».
— И ты туда же, — я прикрыл глаза рукой, мгновенно вспомнив Кама и его лексикон. — Ну, какой нахрен гештальт?
— Обыкновенный. Ты не смог полностью попрощаться с прошлым, отпустить его. Оно как бы торчит занозой в подсознании и требует выхода.
— По-моему, это называется тестостероновый бум, когда силы есть, ума не надо. Вот и хочется помаяться хернёй. Не мог же я до полусмерти Машку заебать, куда-то ещё свои гормоны выплёскивать надо.
Костик засмеялся:
— Тём, ты же ведь рисуешь своё порчество не ради секса. Ну, или не только ради него. И рисуешь ты не всех подряд. Вот, к примеру, Машку ты рисовал?
— Пару раз, — припомнил я, напрягая память. — А чё? Она ж красивая была. И сейчас в смысле красивая, просто дура.
Почему-то мой дружбан покачал головой, наподобие того, как это индийцы делают — такое ни «да», ни «нет», ни одобрение, ни упрёк.
— Пару раз? — уточнил он. — А сколько раз ты рисовал эту другую девушку? Как её, бишь?.. Белоснежку.
— Не знаю, — я шмыгнул носом и потёр его рукой. — Не считал.
— Потому что рисовал ты её очень часто. Гораздо чаще, чем остальных встреченных тобой женщин, — Костик зачем-то подмигнул. — Смекаешь?
Нихера я не смекал. Каким-то всё окольными путями он выражался, а мне и по трезвому-то туго такие вещи доходили, а сейчас — так подавно.
— Харэ затирать, — начал понемногу раздражаться я, — лучше скажи прямо — чё с этим делать?
— Я думаю, тебе следует написать ей прощальное письмо.
— Письмо? — я аж слегка протрезвел от такой заявочки. — Нахуя?
— Терапевтическое письмо.
— Ой, Кость…
— Да ты послушай! — поскорее оборвал меня Костик, перестал раскачиваться, сел в гамаке и чуть подался поближе ко мне. — Я тебе отвечаю, это круто помогает. Я сам пробовал. Мне мой терапевт посоветовала, когда мы с Ленкой расстались.
Это он опять про свою бывшую кралю вспомнил. Реально, Костик тогда мне все мозги сожрал своими страданиями. Они встречались-то, дай бог, полгода. Потом она его кинула. Я Костяна чуть не из петли собственноручно вытаскивал — такая вот была трагедия. А потом он правда к какой-то психологичке пошёл, и, да, отпустило. Тоже примерно через полгода.
— Ой, бля… — теперь я уж вздохнул. — Пишите письма мелким почерком…
— Ну, не хошь — не надо.
— Не-не, ты давай рассказывай, чё к чему.
— Да там всё просто, — обрадовался дружбан, выпил для храбрости и стал объяснять: — Короче, берёшь листок и ручку и пишешь вообще всё подряд, что в голову приходит. Вот всё-всё.