А Карла Доннер в невероятно широкополой для нашего провинциального города шляпе плыла и плыла ко мне: то ли с экрана, то ли из черных глубин памяти.
Отец легко притиснул меня массивным плечом. «Нравится?» — спросил он. «Конечно», — ответил я по-взрослому, с достоинством расправляя худые косточки.
— Нравится? — услышал я шепот Елены.
— Конечно.
Я очнулся и, внезапно осмелев, сжал ее горячую влажную ладонь.
— Я смотрел картину с отцом до войны.
— Он погиб? — и в ее голосе я уловил сострадание.
Но руки она не отняла.
Я вобрал в себя воздух. Сквозь жаркие испарения — с вентиляцией в клубе дела обстояли неважно — до меня долетел истонченный временем и расстоянием запах ночной красавицы. Точно так пахла та, предвоенная ночь в парке, когда мы с отцом, покинув после сеанса кинотеатр, огибали клумбу, в середине которой расположилась гипсовая скульптурная группа. Фонарь обливал ее матовым сиянием. Бегучие прозрачно-голубые тени оживляли ее, и, если бы не пьедестал, на котором она возвышалась, фигуры можно было бы в сумраке принять за дружески беседующих людей. Громоздкая скульптура на пересечении желтых под фонарем дорожек, багрово-белая реклама с изображением протягивающей ко всем руки Карлы Доннер, слабый отзвук штраусовского вальса, волнообразный аромат ночной красавицы, мощная фигура отца, врезанная в сапфировое небо над рекой, — все это, но почему-то в сопровождении пронзительной сирены, нарастающего воя фугасов, мятущихся лучей прожекторов, тупых залпов зениток хлынуло на меня кипящим водопадом, сбило с ног и поволокло прочь, за собой, по шершавому асфальту в зияющую остроконечную пустоту пропасти.
В тишине заплескался Дунай, лента щелкнула, оборвалась, и черно-серая звездчатая абстракция на миг залепила экран. Вспыхнуло электричество. Мы молча вышли из клуба. Прохлада, как пес, облизала щеки. Потянуло свежестью и пылью из-под ног идущих впереди. Над головой металлически зашумела листва.
— Очаровательная женщина Карла Доннер, — заметила Елена, вздрагивая и просовывая свою кисть под мой локоть. — Побежали быстрее — иначе замерзнем.
И она осторожно коснулась моего плеча. Черт побери, теперь почему-то неловко воспользоваться долгожданным моментом и поцеловать ее.
Мы свернули в переулок, а оттуда на потемневшее шоссе. Елена молчала, вероятно думая о фильме, после которого ей, безусловно, не до любимых кирпичей. Красивый сон всегда влияет, не может не повлиять. А фантастический, роскошный, голливудский или мосфильмовский вдобавок вызывает обостренное чувство грусти — ведь ты в нем не участвуешь, тебе в нем нет места, ты смотришь со стороны, ты просто просыпаешься — и все. Надо бы ее развлечь, пофилософствовать, что ли, насчет постановки, игры актеров и обязательно назвать киногородок, где происходили съемки, — Голливуд. Голливуд — очень эффектно звучит. Голли-вуд. Где-то в Америке. Внезапно меня осенило: не рассказать ли ей про Милицу Корьюс, женщину, исполнявшую роль Карлы Доннер. Собственно, про нее я толком ничего не знал, но Сеня Ольховский — довольно противный малый, который учился в нашем классе и одновременно в музыкальной десятилетке, — все знал про всех и про нее, про Корьюс, тоже. От Сени и поступили отрывочные сведения об исполнительнице роли Карлы Доннер. Она якобы училась в Киевском университете, вышла замуж за иностранца и стала актрисой. «Не верите?» — спросил Сеня Ольховский. «Не верим!» — хором ответили мы, то есть я и Сашка Сверчков. «Дурачье, дурачье!» — обругал нас Сеня. Но мы твердо стояли на своем: не верим, и все! «Пошлите покажу, — тогда загадочно сказал он. — Сестра ее, родная между прочим, в оркестре филармонии за пятым пультом в ряду первых скрипок сидит!»
«Наврешь — умоем!» — пригрозил мрачно Сашка Сверчков.
Дело было летом, и мы поплелись за ним к раковине в парк, где давались бесплатные симфонические концерты. Он издали ткнул пальцем в даму средних лет, одетую в черный строгий — английский — костюм, с белым платком у подбородка. Была ли то действительно сестра Милицы Корьюс? Мы поверили Сене, потому что хотели поверить в необыкновенное и потому что невольным его свидетелем и союзником было мелодичное «Итальянское каприччио» Чайковского.