Я совсем оправился.
— Антоневич, проводи, — скомандовала толстушка. — Дорогой Шурик, куда все же Макогон смотрит? Кравцово крупный культурный центр, а по улице пройти немыслимо.
— В график падения преступности, — нехотя промямлил Шурик. — Макогон любит его анализировать. Ты запиши номер телефона, звякни ему и обрати внимание на недоработки.
Его попытка сохранить свое достоинство выглядела жалко.
— И звякну! И грюкну! А если из терпения выведет — и шмякну. И вообще, если ты желаешь, чтобы я продолжала лечить, доставайте мне рентген.
У них были более серьезные счеты, чем у кравцовских ребят со мной.
— Ох-хо-хо! — засмеялся Шурик. — Ты по распределению, ты никуда не денешься.
— Я замуж выйду, за летчика из Бердянска.
Ее удар, не то что мой, — свалил Шурика сразу. В названии города звучала какая-то правда… Бердянск рядом. Шпицберген или Чита Шурика не взволновали бы.
В начале проселка наши пути с толстушкой разошлись. Антоневичу выпал жестокий жребий конвоировать меня и Елену дальше — до Степановки.
— Наплюйте. Это мелюзга, — сказал он, прерывая затянувшуюся паузу. — Их школой бить, вечерней.
Состояние моего организма заставило меня несколько усомниться в действенности предложенного Антоневичем пути. Вряд ли меня отдубасили неграмотные. Семилетка-то у них у всех. Не меньше.
— С сентября возьмемся, — пообещал Антоневич.
В луче луны он почистил испачканную полу офицерского кителя.
— Я вас раньше что-то не встречала. Кто вы, Антоневич? — спросила Елена.
— Преподаватель истории, из Кравцова.
— Не Антоневич ли Надежды сын?
— Антоневич, Антоневич.
На околице он остановился. Мягко потряс мою руку:
— Гостите спокойно. Розумиете, культура штукенция дуже сложная. А кругом — поле без конца и без краю. — Он улыбнулся, свесив чуб. — Вас тоже, дивчина, я не встречал раньше.
— Технолог я, с кирпичного. Краснокутская Елена.
— Дуже приемно. До побачення, ребята. Кулаком их не расколешь — выключно школой, — пробормотал он себе под нос и зашагал в туманный, перламутровый от луны сумрак.
Я точно знал, что там, куда он пошел, ничего нет. Ни проселка, ни тропы. Там была лишь степь, которая простиралась на многие километры — до вспыхивающего зарницами горизонта. Там была лишь степь, пустое пространство, гуляй-поле, где ты можешь столкнуться с кем угодно, где все зависит только от тебя, где никто тебя не услышит, никто тебе не поможет. Звезды, причудливо рассыпанные по небу, будут сонно и безмятежно наблюдать за тобой, ветер ни на секунду не утихнет, — и что бы с тобой ни произошло, степь будет молчать, равнодушная к добру и злу, но сильная и прекрасная своей огромностью, глубоко хранящая тайну своего собственного предназначения.
Ты только шагни туда, в степь, только пройди по ней, только почувствуй, как она медленно и бескрайне распахивается и открывается перед тобой, и ты пропал навеки, ты погиб безвозвратно, ты перестанешь отныне ее бояться и будешь бродить по ней вдоль и поперек всю свою остальную жизнь, — как только представится случай, — днем и ночью, в жару и в холод, вслушиваясь и всматриваясь в нее, в ее пустое пространство, которое теперь наполнится для тебя, — когда исчезнет страх, — и чарующими звуками, и сказочными предметами, и фантастическими миражами. Ты заболеешь степью, как заболел и я, она не отпустит тебя, как не отпустила и меня, и, наверно, так будет до конца и моего, и твоего срока.
Я хотел было поцеловать Елену, но что-то удержало меня, и вместо того я спросил:
— Кто это Антоневич Надежда?
— Известная на целую область учительница. В революцию по степи ходила босая, с котомкой. Сирот собирала, беженцев, словом, всю беспризорную шоблу. Однажды Махно ее заарканил. Лично спытал: ты кто, девка? Кого созываешь? Она ему ответила: я — учительница, Антоневич из наробраза, а ты разбойник и бандюган. Махно на дыбы. Он ведь сам был учителем и в ту пору свою сущность проявил мало. Ну, ее за косу — и в холодный погреб. Забыли там, когда ускакали. Чуть с голоду не померла. После народ ее и прозвал: Антоневич из наробраза.
— Чего ж он-то хвастается?
— Он не хвастается. В селе принято по родителям узнавать. Симпатичный парень.
Я убыстрил шаг и крепко сжал ладонь Елены, чтобы вытеснить образ симпатичного Антоневича.
У дома Самураев она остановилась:
— Ты не провожай меня. Перед соседями неловко. Тут свои нравы, свои порядки. Да еще рубаха на тебе порвана.
Мне отчаянно не хотелось разлучаться с Еленой, отпускать ее руку.