Море притихло, замерло, как летняя степь перед рассветом. Ни всплеска, ни ропота — ни звука. Мощные удары волн прекратились. Не следит ли оно за нами, не подстерегает ли нас? Я смотрел в черную глубину пространства, и удивительное вдохновение охватило меня. Мне казалось, что я проникаю взором в дальние галактики, — чернота была беспредельна, а взор мой летел, не натыкаясь ни на какие препятствия. Мне казалось, что сейчас я открою какую-то тайну. Я вышел один на один со вселенной. Мне померещилось, что кто-то смотрит на меня оттуда, из мерцающей туманной пустоты, и, чтоб стряхнуть наваждение, я протянул руку и опустил ее на плечо Елены. Она внезапно, резко сама меня обняла и крепко поцеловала. Крепко-крепко, так, что ее зуб ударился о мой, и это нелепое неприятное цоканье заставило меня вздрогнуть. Я опять с трепетом ощутил мягкую податливость груди, ее легкую тяжесть.
— Ничего у нас все равно не выйдет, — печально вымолвила Елена. — Твоя мать не признает меня.
Мы были наивны и чисты. Для нас не существовало настоящего. Мы жили лишь прошлым — своими мимолетными воспоминаниями и будущим — своими надеждами.
— При чем здесь мать? Я самостоятельный человек. И почему она не признает?
— Да потому.
— Ты так здорово рассказываешь про свод Айя-Софии, про плинфу нашей Лавры… Она заслушается, — возразил я шутливо, пытаясь развеять ее непонятную и непонятую мной грусть. — Ты умная, красивая.
— Не желаю быть красивой, — и в ее голосе прозвучали странные нотки озлобления. — Ищи себе красивую, а я не желаю…
В чем провинились перед ней красивые? К красоте все стремятся. Жертвуют ради нее многим. Я лихорадочно искал, чем ее успокоить и вообще что предпринять дальше. Внезапно меня охватила опустошающая усталость. Поездка в кузове грузовика, мчащаяся навстречу степь, обрывки грязной пены на поверхности моря, столкновение с Карнаухом, античные фигуры эллинок, любовные прикосновения Елены, матовый свет луны, смоляной запах сарая — все, решительно все нахлынуло на меня, закружило, завертело, придавив массой своих впечатлений к земле.
— Давай лучше вздремнем, — предложил я, ложась навзничь и закрывая глаза. — Ночью глупости лезут в голову.
Елена взяла мое лицо в ладони, поцеловала сухо и горячо. Я смотрел в черноту дверного проема, и мне захотелось, чтобы она оставила меня в покое.
— Поклянись, что никому не расскажешь.
— О чем? — спросил я, немного пугаясь. — И кому?
Вполне достаточно истории с Карнаухом, между прочим еще не законченной. Следующей тайны я не выдержу. Клыч Самедович предупреждал: смотри, никаких девочек в командировке. Знает, седой волчище, что сколько стоит. Я устыдился своего цинизма, но он, цинизм, все-таки вполз скользкой змеей в мою издерганную, утомленную душу. А порыв Елены к откровенности был прекрасен. Она видела во мне друга, близкого человека. Она была очень доверчива и одинока. Она нуждалась в любви больше, чем я.
— Нет, ты поклянись, — настаивала Елена.
— Клянусь.
— В техникуме иногда трепнешь чего-нибудь подружке и зажалеешь — повздорить боишься. Обозлится да разнесет по коридорам. На бюро вытянут, к завпеду. У нас Тамарка Супрун однажды поделилась с парнем — он ей в любви объяснился, — ее и вышибли.
— Не надо, тогда не рассказывай, лучше ничего не знать, я все равно буду любить тебя. И относиться с громадным уважением, — добавил я, безуспешно пытаясь унять сердце, бешено скачущее в предчувствии недоброго.
— За неделю полюбил?
Вот оно! Вот оно! Я ждал этого момента. Я верил в любовь с первого взгляда после того, как прочитал повесть Ромена Роллана. С тех пор я не представлял себе иной любви, попав целиком под обаяние событий чужой — иностранной, парижской — жизни. Но я, конечно, ни звуком не обмолвился о Роллане, а вместо того задал Елене довольно жалкий вопрос:
— А ты?
Нередко я спорил с Сашкой Сверчковым — прилично ли подойти к девушке на улице и сразу объясниться с ней? Сашка утверждал, что уважающая себя девушка не станет слушать, что никакой любви с первого взгляда не существует, что надо гулять с девушкой по крайней мере год, что на улице знакомятся только с проститутками. И несмотря на то, что Сашка — тертый калач — был при немцах в оккупации и видывал разные виды, я с ним не соглашался, предполагая, что именно оккупация и вытравила в нем романтику.
— Я другой человек, — ответила Елена после долгого молчания. — Я в селе работаю, а ты стихи знаешь, — и неестественно рассмеялась. — Один лейтенант из Свердловска читал мне совсем плохие. Ты добрый, честный парень. У тебя есть единственный недостаток.