— Чудаки вы, хлопцы, забияки. Чего залупились? Тебя, Костакис, пора изолировать, пора тебя в район, ей-богу, в капэзэ. Урка ты и банабак.
Карнаух открыто иронизировал. Он был удовлетворен, что я все-таки схлопотал свое. Упорно напрашивался. Мише, конечно, не до шуток. Он сам испугался. Маслянистые подобревшие глаза соглашались: да, в район! да, в капэзэ!
Хватаясь за перила крыльца, я с трудом поднял свое одряхлевшее тело с земли и плюхнулся задом на ступеньку. Сквозь голубоватую зыбкую завесу я видел, как Карнаух прикурил, со вкусом затягиваясь.
— Ему отдохнуть надо и голову водой холодной полить, — посоветовал он, продолжая беззвучно смеяться. — Что, Костакис прикладом тебя дубасил?
Он притворился, что не слышал выстрелов.
— Твой хозу трус и бандюга, — прошептал я, с усилием разлепив спекшиеся губы. — Пусть им следователь займется. Спекулянт чертов!
Собственный голос долетал издали, преодолевая трескучую сумятицу разрядов.
Беседа в отделении милиции с капитаном Макогоном явно не сулила Мише ничего радостного. Он виновато поморгал. Желтые белки проворнее завращались в орбитах. Он беззащитно посматривал то на Карнауха, то на Елену, то на меня.
— Я их к кроликам водил, как в зоопарке. Ушанки по дешевке обещал устроить, помидоров и сельдерея в жаркое специально добавил. Твои гости, начальник, мои гости, — оправдывался Миша.
— Добрый ты, Костакис, и глупый.
Карнаух, присев, ощупал мой затылок. Потом он подул в ухо, из которого сочилась кровь.
— Костакис спекулянт, а ты симулянт. Оба иностранцы, не русские вы люди.
— Почему это я иностранец? — обиделся Миша. — Чем это я не русский?
Карнаух не ответил, взял у Елены платок и воздушными прикосновениями, неожиданными для его крупных мозолистых рук, очистил от грязи мои волосы и висок.
— Держи сам, симулянт, — и он притиснул мою ладонь к платку. — Немного контужен ударом по башке, — Карнаух без ошибки выставил правильный диагноз. — Инвалидности третьего этажа у ВТЭК не выдуришь.
Ему удар по голове что слону дробина. Превозмогая дикую слабость — пусть он не думает, что я собираюсь клянчить инвалидность, — я поднялся со ступеньки и вытащил мятую пачку папирос. Еле отыскал целую, но спичкой чиркнул не сразу. Пальцы тряслись, как у алкоголика.
— Крепенько ты его, Костакис, обучил. От души, от широкого сердца. Плевый он человек, без всякого уважения.
— Я под ноги метил, а он головой вперед, — мрачно пробормотал Миша. — Я просто пугнуть хотел.
Миша понурился с безнадежностью. Капитана Макогона все равно ему не миновать.
— Врешь! Иди докажи, чего ты хотел. Я на тебя в суд подам.
Это крикнул я. И мой собственный голос внезапно принес облегчение, прорвав давящий пласт глухоты. Уши со звоном раскупорило.
— Ладно, заткни фонтан, ревизор. Договоримся давай по порядку. Костакис, собери пережрать.
Миша, с облегчением опустив бутыль на ступеньку, помчался к плите. Надеется, что Карнаух выручит.
— Ну что, школяр, нарвался? Нарвался, нарвался. Я предупреждал тебя. Они, эллины, нация — кипяток. Честная нация. С ними не как с Федей толкуй. Чуешь, чем пахнет? Кровной местью. По-итальянски вендеттой зовут. Уважительно рекомендую осторожность. Ну, охряпни, не беда. С кем не случается? Контузия у тебя пустяковая. Я танкист — я знаю. Меня под Бахмачем тоже так долбануло — неделю маялся, а опосля — ничего, еще лучше слышу.
Треск разрядов и впрямь утих, пропал, как иногда бывает в телефонной трубке.
— Ты на Костакиса не серчай. Ничего ведь особенного не произошло. Ну пошутил неудачно, глупо пошутил. Не дурак же ты, чтоб в суд опрометью лететь. Из треста тебя вышибут тогда в момент. Клыч беспорядка не потерпит.
Обожают они на шуточках выезжать. То я шучу, то они.
— Оригинальные шуточки, — прервала свое молчание Елена. — Махновские. То за нож, то за винтовку.
Она безуспешно пыталась стереть с юбки капли моей крови.
— Пятна выводить скучно, — сказала Елена. — Чистка в Кравцово. Молнию там обязательно испортят. Выпарывать самой приходится. Лимон мне нужен и щелок.
В общем, она не расстроилась ни из-за меня, ни из-за юбки. Что ей моя жизнь?
— А ананасы вам не подойдут? — серьезно спросил Карнаух.
— Нет, к сожалению, не подойдут.
Мне хотелось, чтобы Елена проявила больше заботы при Карнаухе. Пусть бурмастер завидует. Не все ему американской кожанкой перед девушками форсить.