— Тут ты прав, — внезапно согласился Муранов. — Тут ты прав, Матвей, хоть и охальный ты человек. Мужик должон допреж всего предназначение свое любить и за ним следовать до самой могилы.
Несмотря на то, что после воспоминаний Дежурина о Бухенвальде мне странно было до ужаса возвратиться в приятную атмосферу вечера смычки и включиться в не иссякший еще спор, я все-таки вмешался и поддержал Муранова:
— Правильно, хлопцы, труд должен стать удовольствием. Каждый свою профессию обязан любить. Максим Горький в драме «На дне» превосходную формулу вывел, непреложный закон социалистического общества..
Разнообразные законы и формулы — что в математике, что в физике, что в литературе — притягивали меня неодолимо, — как магнитом. Мне нравились точные, резкие и определенные мысли.
— Опять промазал, экскурсант. Любит он ее, растакую, ежели в город драпает. Завод ему подавай. А станок — что? Металл и шишки. На заводе бабы железом пахнут, а у нас? Вроде Самурая мужик теперь пошел. Хват-мастер — плотник, а топор ненавидит.
Какие шишки, удивился я. О чем он говорит? Еловые, что ли? Чем бабы на заводе пахнут? Премиальными духами «Кармен»? Ничего не соображаю. Пьянеть будто начал. Надо сиднем сидеть — не ворошиться, внимание сосредоточить. Сюда бы Вильяма Раскатова, он бы им отлил всю правду — и за зерно, и за промышленность, и за любовь.
— Не обижай хозяйку, — нахмурился Воловенко. — Чьи вареники мял?
— Он меня не обижает, Александр Константинович, — покорным голосом отозвалась Самураиха.
Она неслышно приткнулась на краешке сундука. Лодочки сняла, ноги в белых носках поставила сверху. Носки чистые-чистые, нигде не потемнели.
— Хлопцы, хлопцы, — пробормотал я, — вы… вы…
Подходящие слова не всплывали. Язык заплетался. Я не сразу уложил его за зубами. Неповоротливый, онемелый — сил нет.
— Когда выпуск кирпича налажу, с идеей сообразно обстоятельствам поступлю, — туманно выразился Цюрюпкин. — Перво-наперво — все механизирую и самоновейший проект зернохранилища достану. Открою тебе секрет, Александр Константинович. Еще одна идея у меня колобродит. В зерне толк лупишь?
— Луплю, — ответил Воловенко. — Малым на стерне пятки задубил. Ты человек, смотри-ка, идейный.
— Лежу я недавно ночью, и сердце у меня трепыхает — утомил я его. Чую — Поля стонет, тоже наморилась вокруг коров. Полез я в аптечку, за таблеткой, и вдруг меня осенило. Как обухом по лбу! Зачем мы зерно кажинный урожай на элеватор тарабаним?
— Как зачем? — взревел Муранов, вскакивая и опрокидывая стул. — Как зачем? Да ты в своем уме, Матвей? Да я из тебя, кулацкой морды, щепу сейчас наколю. Осточертел ты мне!
— Ну нет, хлопцы, так дело не пойдет, давай разбегаться, — сказал Воловенко. — Не ровен час, перебьем друг дружку.
— Во, опять боцман забеспокоился, — подмигнул Цюрюпкин.
— Еще бы! Хлеб, хлеб, хлеб! Это ж вопрос вопросов! Промблема всех промблем! — ответил, утихомирившись, Муранов.
— Съел я таблеток, а сам вычисляю, — продолжал Цюрюпкин, — зачем это мы на элеватор зерно тарабаним? Вот мы, из глубинки. И сколько процентов дряни — ну, не дряни, положим, для скотины полезного, но воды сверх меры возим. По всей России — скоко? Потом корма обратно, да посторонними машинами. Подвезло, что у нас саше, а у соседей? Что, ежели перерабатывать зерно на месте, не отходя от кассы — и державное, и колхозное. Колхозное ведь тоже державное? Оно внутри державы остается и хранится. Его колхозник пользует, дак почему на него плевать? Почему бы пункты специальные не отгрохать на местном кирпиче, а затем — не суетясь, по мере переработки, державе сдавать? Контроль прикатил, замерил, опечатал — удостоверился: есть зерно! И пошел, и пошел! План закруглили — тяни помаленьку, без потерь. Ответь мне немедля! И автоартерии не перенапряжены. Представь — скоко машин из городов кажинный год на уборочную гонют. Машину растрясти до гаечки на замечательных наших саше легче легкого. Мне один начальник автоколонны плакал в жилетку: когда на уборочную грузовик выделяю — все, пиши пропало, вернут негодным, если вернут.
Я моментально вспомнил Старкова. Но его злобные рассуждения о наших дорогах мне были отвратительны, они меня раздражали и пугали. К Цюрюпкину я испытывал симпатию и доверие. Между тем их мнения в чем-то совпадали.
— Хэ, Воловенко, деньга текет, бессчетная деньга. Ежели ее вложить в зерноперерабатывающие пункты по всей стране, то и выймем в два раза, в три, да куда там в три — в четыре, в пять и быстро. Хлебушком организованным выймем!