Убежищем Гусак-Гусакова мы дорожили. Здесь нас не накроешь. Для учителей, мам и инспекторов наробраза местопребывание наше за семью печатями. Мы любили Собачью тропу, любили бродить в одичавших зарослях парка при Октябрьской больнице. В кустарнике у замшелой подсобки, возле морга с тюремными решетчатыми окнами, мы разжигали костер и пекли картофель. Отхлебнув из томпсоновской фляги, Вася затягивал песню, безбожно перевирая текст. Пел он блатную «Темную ночь» — про неверных жен, пел «Жди меня, и я вернусь», пел «Синий платочек». Пел и пьяно рыдал, рыдал и пел. Я не мог сообразить, почему он так часто плачет, а прочие инвалиды — и без двух ног в том числе — ничего, держатся.
— Измотали меня ночные десанты, — объяснил Вася, — днем сигаешь в синюю пропасть. А вот ночью… Ночью, хлопцы, фигово прыгать. С колыбели не приучен я мамой к темноте. — И как бы подтверждая свое, глубоко затаенное, надтреснутым голосом прогнусавил: — На земле, в небесах и на море в трусах наш ответ и могуч, и суров, если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов! А я лично не готов оказался, на бегу перестраивался.
Протолкнув глоток «московской горькой», я оттаивал душой, впадал в грусть. Голова кружилась от сигаретного дыма. С неба умильно мигали влажные звезды. Костер потрескивал, огонь зигзагами взвивался кверху, приятно отдавая гарью. Лай собак, пробивающийся из больничного вивария сквозь плотный воздух, опрокидывал меня в последнее довоенное лето. Вот-вот на желтом пятачке из мрака слепится фигура отца. Он возьмет меня за руку, и мы отправимся вместе по лунной жемчужной тропе к Ирпеню, поблескивающему меж отлогих берегов. Ночью нырнуть в парную воду ни с чем не сравнимое удовольствие.
В дни поминок по своему отцу Гусак-Гусаков накачивался водкой особенно зло. Подпирая подбородок кулаком, он заводил любимую песню:
— Я пропою вам мой рассказ про очень маленьких людей…
Мы с полным доверием вслушивались в не всегда понятные слова, раскачиваясь за компанию в такт мелодии.
— Меня винят, меня бранят, покупка, чинка и продажа. Дешевле, чем у прочих даже. И все гуртом, и в одиночку, все деньги сразу и в рассрочку…
Природа абсолютно лишила Гусак-Гусакова капиталистических инстинктов, и, несмотря на солидную финансовую прибыль от спекуляции сигаретами, он никакой накопленной суммой не обладал.
— И вот на миг пришла война, и Вася снова рядовой, — продолжал он жаловаться, — но как ни дрался, ни старался, не смог спасти он край родной…
В куплет Вася нахально всаживал собственное имя. Это возвышало его в глазах окружающих, наделяло чертами легендарности. Раньше я распевал песни про то, как вылетали кони шляхом каменистым, про то, как шел отряд по берегу, а сейчас пою про славные подвиги и ужасные страдания старшего друга. Раз про него сложена песня, — значит, он личность необыкновенная.
Застолье было в разгаре. А мы готовились к тому, что Вася расстелет газету на тумбочке, нашинкует — в два пальца ломтик — кило салями, вывалит из кулька задубелые прогорклые пирожки с капустой. Холодную картошку в мундире будем таскать прямо из чугуна. И всю эту вкуснятину запьем теплым, чуть выдохшимся пивом, в которое сыпанем неимоверное количество соли. Наполним животы, отвалимся, закурим.
Когда Роберт — по привычке без стука — попытался распахнуть ботинком никогда не запиравшуюся дверь, он больно отшиб пальцы. Отворила Валька: ага — ясно! Теперь она из боевой подруги прямо на глазах превращается в законную жену. Перемена замечательная. Платье напялила бордовое с серебряными звездами, похоже, немецкое, трофейное. Одеколоном от нее тянет, и завивка шестимесячная. Сапожки новые лаковые — никогда не подумаешь, что ступня выше щиколотки ампутирована.
Семейные апартаменты Гусак-Гусакова тоже преобразились с предыдущего визита. Полотняные занавески на окне вышиты цветочками. В углу возник «боженковский» зеркальный шкаф. Посередине квадратный стол и — венские между прочим — стулья. Определенно из гарнитура и не дешевые, с парчовой обивкой. Шляпка гво́здика — розеткой. Сбоку втиснута никелированная кровать с шарами, под кружевной накидкой. Где купил? Мебелью в городских магазинах почти не торгуют. На стене гобелен — олени и волки у лесного озера. Подарила хозяйка, контр-адмиральша. Исчезла зато матерчатая дачная койка, исчез хромой табурет, исчезли грязные веревки и кипы газет. Ящик из-под американской тушенки скрывала коричневая салфетка с кистями. На ней возвышалась длинноногая синяя ваза, из которой торчала бумажная гвоздика и крашенный зеленым султан ковыля.