Выцедив полбидона пива, мы распустили пояса, стыдливо накрыв животы краем скатерти. Теперь нас ничто не отвлекает, самое время принять участие в приятной беседе.
— Вот ты был на фронте, — как раз обратился дядя Миша к Гусак-Гусакову, — ответь: все немцы одинаковы? Я лично считаю, что все. Немец ряд любит, хор. Их хлебом не корми, дай вместе помаршировать да попеть. Очень коллективный народ.
— Народ? — удивилась Валька. — Какой же это народ?
Вася, однако, придерживался иного мнения.
— Очень даже большой народ и не все одинаковы, — презрительно цыкая зубом, сказал он. — Были, от которых ты драпал, а были, которые от тебя драпали.
— Ну, этих получилось больше. Мы вон где, — сломав щипаную бровь, вмешалась Валька, всегда гордившаяся независимостью суждений.
Она опять потянулась за паляницей и опять мазнула по моей щеке шелковой грудью. Уважает мучное, оттого и толстая.
— Сейчас мы представляем себе немца с рогами и хвостом, — Реми́га щелкнул по тугому крылу бабочки, — но мы далеки от истины. А немцы это нация Гёте и Шиллера.
Селена Петровна звякнула витым серебряным обручем, плавным жестом одобрив слова мужа.
— Правильно, — поддержал архитектора Роберт, не расчухав сути замечания, — они рогатые. А шланг от канистры огнемета — точно — хвост.
— Всеволод Мейерхольд, к примеру, из немцев, — продолжал свою мысль Реми́га, — Карлом-Теодором-Казимиром его звали. Он не пожелал отбывать в Германии воинскую повинность, не хотел таскать ранец у кайзера и принял православие. Факт известный. Так что происхождение тут ни при чем. И вообще он Пензу и Херсон любил. Нет, они — немцы — нормальные люди. В том-то и горе! В том-то и вся штука! Любой народ можно загубить и оболванить.
— Хитро как устроено. Сало едят русское, служить же в армии — пожалуйста в фатерланд, — промямлил дядя Миша. — Хитро как устроено.
Пьяный, пьяный, а соображает.
Неужели знаменитый Мейерхольд, которого я видел в бинокль и от которого глаза мамы засветились восторгом, — из немцев? Я вспомнил переливчатый шелест, прокатившийся по зрительному залу, — Мей-ер-хольд, Мей-ер-хольд.
Ай да немцы, ай да хитрецы!
— Темпора мутантур, и слава богу, что мутантур! — вскричал Сатановский.
— Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться, — промямлил дядя Миша.
— Слушай, ты, работник прилавка, не будь циником, — сказал Сатановский. — Я требую справедливости по отношению к немцам.
— А я женщина незатейливая, обыкновенная и не скрываю, что немцев не люблю, — вдруг как-то постепенно вымолвила его спутница, расстегивая жакет на пышной груди, — в комнате становилось душно. — Пожалуй, ненавижу. В 1918 году они отца в Христиновке расстреляли. Выросла сиротой. И не приемлю я их литературу и искусство. Вагнера, например. А Гёте, по-моему, скучнейший поэт. И Шиллер тоже. Ни разу дочитать не могла. И не люблю я, когда мне тыкают в нос их культуру: на, мол, великая. Вроде собаке кус мяса. Какая же это культура, когда у них живописи нет? Я люблю Бизе, Шопена и Сибелиуса. Люблю Стендаля, Марка Твена и Джером К. Джерома. И обожаю, между прочим, Дворжака «Славянский танец номер два» — он представитель малой культуры.
— Вот именно, — промямлил дядя Миша, — безе́. Скоро в дверь не влезешь. Я тоже требую справедливости.
Это он от зависти. Жена у него тощая, сельдь сельдью, безобразная. В мебельном магазине кассирша.
— Да, действительно, вы, Игорь Олегович, правы: немцы нация гетто и Шиллера, — едко и грустно сострил Сатановский.
— Выпьем! — вмешалась тут в беседу Валька, по-хозяйски беря свадьбу под уздцы и первой опрокидывая рюмку в рот. — Выпьем за победу нашу и за всех хороших людей на свете.
— Выпьем за мою единственную любовь! — поддержал ее Гусак-Гусаков, обняв за шею и смачно поцеловав в щеку. — Эй, Иоська, сыграй мое танго! — приказал он нищему.
Заросший рыжиной подбородок Иоськи-чеха, с трудом оторвавшегося от тарелки, влип в ободранную скрипку. Короткий смычок нервно подпрыгнул и суетливо заелозил по струнам. С первых же тактов к горлу подкатил ком. А звуки, залихватски вздергивая головой, дробно перебирая башмаками и томно извиваясь в тягучем танце, поплыли наискосок в сиреневую даль окна. Потом они возвратились, замкнули наш стол в круг, разбились на пары и начали жарко прижиматься друг к другу, временами резко отстраняясь и вертясь мельницей, сцепив руки крест-накрест. Более высокие и тонкие — парни! — взлетали небыстрыми толчками вверх, по-кавалерски опускаясь затем на колено. Сдвинув набекрень шляпы, украшенные перьями, они, звуки, поворачивались ко мне боком, застывая на миг в эффектной позе, и я успевал увидеть их курносые профили, впечатанные в небесное полотно. Иные, вероятно девушки, упруго сгибали, как ковыль в поле, свой стан, шурша крахмальными юбками и купая белокурые косы в изумрудной траве, которая сверкала каплями росы. Они, звуки, трепетно всматривались в глаза друг другу, будто старались отыскать там неповторимое выражение близости, свойственное влюбленным.