Сегодня за доктором Отто конвоир не пришел вовремя. Нет его и нет. Дядя Ваня Осадчий церемонно распрощался с Селеной Петровной, на огонек забежали Сатановский с женой, картошка давно поспела, пора было садиться за стол, а ефрейтор Дубков не подавал пока сигнала снизу. Куда он девался или что-нибудь случилось?
Картошка чуть подгорела, и домашний щекотливый чад вытеснял почтовый казенный запах клея и сырой фанеры.
Селена Петровна спросила что-то по-немецки доктора Отто, который со стеснительной неловкостью смотрел то на ходики, то во двор, нетерпеливо ожидая ефрейтора. Доктор Отто щепетильный, как и Флавиан, — ужинать его не затащишь.
— Я одобрил вчера актеров, и мне не хочется сейчас выглядеть лицемером, — ответил доктор Отто, который всегда изъяснялся по-русски. — Патриотический хороший пьеса, но не до конца верный изображений немецкий штаб, который есть более сложный и универсальный систем. Ви, конечно, понимаете меня, ви сами жили Мюнхен и знаете немецкий стиль, ошень опасный стиль на штаб германский вермахт.
Доктор Отто уставал от нашего языка, может быть, не быстро, но все-таки уставал. Он резко наклонил голову, полагая, вероятно, что дальнейшие вопросы не последуют, и затем обвел нас прямым взором, на дне которого угадывалась некая неуверенность.
— А кто вам понравился больше? — спросил Реми́га.
— Прежде и лучше мне понравился актер, играющий майора Штрумпфа, адъютанта генерала Эбергарда. Это великолепный актер, и он создал редкий по правдивости шеловек на ваш спектакль.
К лимонно-розовому отблеску заката примешивался отдаленный шум проезжающих машин, рокот патрулирующего в небе истребителя и хриплый, наскучивший нам фокстрот, кажется «Рио-Рита», из соседнего флигеля. Доктор Отто затянулся и выпустил в форточку струю дыма — так курил и мой отец в присутствии матери.
— Я обязан выразить, что мне безусловно понравился обер-лейтенант Вальтер, сын генерала. Ошень изящный парижский немец. Он фланировал улица Лаффит и любовался по вечерам на Сакре Кёр. Да, ошень внушительный по красоте и оттенкам сцен.
— Сакре Кёр — вроде Собора Парижской богоматери, — пояснил нам Реми́га.
— Но мне сомнительно, что командование отправило Вальтера на Восточный фронт. Зашем? Несправедливо ведь — и отца, и сына. Обычно кто-нибудь один воевал в сносных условиях. Полковник Алперс и капитан Брук убеждают психологически, но в определенной степени и господин генерал тоже.
Как калечит людей военная служба! Господин генерал! Экселенц! И это — в плену и об актере!
— Парижский немец-офицер не то, что русский немец-офицер. Мундир не тот, грудь не тот, улыбка не тот. Щелк каблук не тот. Молодой Эбергард не утомился от войны, а старик утомился. Я смотрел два ваш фильм, — продолжал доктор Отто. — Хорошие фильм. Даже плакал. Я должен подчеркнуть — много падал зольдат с той и другой сторон. Ваш зольдат до Сталинграда падал куда больше, но и наш зольдат падал достаточно. Вернее, их зольдат.
Он произносил «зольдат», именно «зольдат». Другие слова чище выговаривал.
— Немецкий зольдат ошень опасный, он не дает себя глупо убивать. Если глупо убивать, то зольдат не опасный, а война не ужасный. Вам не нужен мой комплимент, вам нужен ваш ошибка.
Сатановский невольно передразнил:
— Ошибка у нас много.
Затем он замолчал, и надолго.
— Немецкий зольдат имел разный период в эсэсэсэр. Каждый весна новый период. В шляпе генерал Эбергард не сидел. Он не варвар. Шляпа в коридоре, далеко — им шранк, а не на столе и не на подоконнике. Под крышей редко в шляпе и честь не отдают.
Физиономия Сатановского, который исполнял в «Штурме» роль коменданта города генерала Эбергарда, приобрела напряженное выражение. Он и не подозревал, что найдет в докторе Отто такого придирчивого консультанта и критика.
— На охране штаб мундир полиции — полицайоберсекретарей, а она армейская. Откуда выкопали у обер-лейтенанта булавку с имперским золотым орлом в эсэсовском вензель? Вещь дорогая и для оберштурмбаннфюрера. Не по чину она Вальтеру и роду войск. Кобура тоже. Превосходный оружий парабеллум, но непосильный для дряхлый генерал. Я уже был в плену десять месяц, когда двадцать четвертый июль нацистски приветствий ввели на вермахт после Клаус фон Штауффенберг и его мин. А у вас в пьесе — ноябрь сорок третий. И господин генерал не обязан кричать «хайль Гитлер!» всем подряд. Слишком много. Иногда пожимали руку, целовались при встрече и расставании. Ошень естественно, особенно вермахт. Да!..