— Наши войска наконец в сердце Германии. Ура, товарищи! — сказал Гайдебура.
Боже, неужто у Германии есть сердце?
Расталкивая взрослых, мы ринулись к окну, почему-то уверенные, что именно во дворе нас кто-то ждет и мы вместе с ними должны кричать «ура!».
— Гитлерягу в плен сцапали, — завопил Роберт, вскочив на подоконник и приплясывая. — Ура!
Гайдебура поднял набухшие веки, неожиданные на его смугло-орлином, легко очерченном лице, напоминающем изображение запорожского полковника Богуна, а затем ловко, по-солдатски обтянул генеральскую гимнастерку, так, как это обычно делал ефрейтор Дубков, когда его Селена Петровна приглашала к верстаку пить чай.
— Да, мы в Берлине! Поздравляю вас, дорогие мои.
Доктор Отто безмолвствовал. А Гайдебура ткнул большим пальцем через плечо, как бы определенно подтверждая, что мы — в Берлине.
Да, мы — в Берлине! Мы в Берлине! Мы — значит, в том числе и я, и Роберт, и даже сестренка в бантах.
— Пал Цоссен, сражаемся за Потсдам и Бранденбург. Форсирован Тельтов-канал. Вы понимаете, где пролегает передовая? — спросил всех Гайдебура.
— Наверно, в парке Сан-Суси, — ответил доктор Отто.
Сан-Суси, Сан-Суси! Больше наших не проси! — непроизвольно срифмовалось у меня. Дядя Ваня и Гусак-Гусаков усиленно закивали, хотя они не имели ни малейшего представления о топографии окрестностей Берлина.
— О, мраморный анфилад в великолепный дворец! — в отчаянье всплеснул руками доктор Отто. — О, гениальный Кнобельсдорф…
Теперь мы, победители, замолкли, не сообразив в общем, как отреагировать на горестное восклицание доктора Отто.
— Двери роскошно, вакханально изукрашен, — продолжал он торопливо и захлебываясь. — Вокруг неподражаемый шедевр Иоганна Кристиана Хоппенхайпта. Нежнейший голубоглазо-фарфоровый Ватто — редкий, почти никому неведом…
Кнобельсдорф, Хоппенхайпт, Ватто, Ватто, Хоппенхайпт, Кнобельсдорф. Иностранцы, немцы. Доктор Отто стоял навытяжку. Линзы очков у него запотели. Он кусал бескровные губы, чуть не плача.
— Германия гибнет в муках, Германия гибнет бесславно, и в страшный для нее час мы, немцы, надеемся, что Германия возродится, — произнес высокопарно и механически доктор Отто.
Он готовился, вероятно, к этой фразе. Он понимал, что наступит день, когда ему придется произнести ее.
— Бои идут в вонючем логове фашизма, — сказал Гайдебура, правильно вскрыв подлинный смысл географических наименований.
Мы согласны, что Потсдам, Бранденбург и Цоссен — грязная, смрадная нора, а Тельтов-канал — протухшая лужа. Мы — в логове фашизма. Ура! Чуете, как пахнет? Какое зловоние!
— Удар Советская Армия наносит в направлении Потсдама, а в районе Торгау — на Эльбе, — сыпал последними известиями Гайдебура, — американцы уперлись в передовые порядки 58-й гвардейской.
— Ох, хорошо, что 58-я не подкачала! — не выдержав бушующей внутри радости, поделился я с окружающими. — Отец воюет в 175-й…
Номер я перепутал.
Гайдебура добродушно развел руками:
— Ну, молодец, ну, молодец! В 175-й, говоришь? Храбрая дивизия, — и он повернулся к Васе Гусак-Гусакову, потеряв интерес ко мне, к моему отцу и, очевидно, к 175-й.
— Торгау, Цоссен, Бранденбург, — в задумчивости повторял Реми́га.
Ненавистные немецкие слова, однако, в его устах прозвучали подобно мелодии старинного вальса, записанной выпуклыми закорючками и загогулинами на железной пластинке музыкального ящика, который принадлежал до войны моей бабушке.
— Торга-ау, Цо-осс-енн, Бра-а-ан-ден-бу-ург…
— Скоро капитуляция! Скоро капитуляция! — засмеялся Гайдебура.
Мы зашумели, заспорили — когда? Когда — скоро? Послезавтра? Через месяц? И что потом? И как это без войны? Вот тебе и — «Ирэ документе, биттэ!». Вот тебе и «Персональ аусвайс!». Это вам не выкидывать десант в Голосеево и громить несчастное ополчение, набранное из инженеров, слесарей и адвокатов. Это вам не Лукьяновка, не Соломенка, не Печерск. Это вам не Бабий Яр. Это вам не летний бирхауз «У старой липы» на Трухановом острове, с запотевшими крюгелями. Это — Сан-Суси и больше наших не проси! Блистательный памятник архитектуры кнобельсдорфовского рококо.
«Ахтунг, ахтунг!» — раздался рубленный на части голос.
Отбивая подошвой шаг, он, голос, грубо, как ландскнехт, промаршировал ко мне из недр «Телефункена», который в середине июля сорок первого Дранишникова размозжила угольным утюгом, чтоб и случайно не наткнуться на вражескую пропаганду.