— Ты что пишешь? — спросил я девочку от неловкости тихо, не вставая с койки.
— Сочинение на свободную тему «Наш паровоз, вперед лети».
— Хочешь, помогу?
— Нет, спасибо. Мне паровозы, правда, не нравятся.
Девочка моложе меня года на три, симпатичная. Понимает все, еще и пытается пошутить:
— Вы, видно, первый раз на товарной. Ничего, привыкнете. Это как первый бал у Наташи Ростовой.
Представляете, текст выдает? Стыдно стало, умираю от стыда. Ситуация кошмарная, позорная. Поглядел со стороны — содрогнулся: лежу помятый и грязный, как алкоголик. В прошлом году отца в Госплан вызывали, в Москву. Он меня с собой взял, и я смотрел во МХАТе «На дне» — там Сатин точно в такой позе на нарах валялся и философствовал. Ужас! В ее глазах: кто я? И вообще любопытно — кто я? Самому любопытно. Но с этим положением надо кончать. Резко, немедленно.
— Поблагодари маму за ночлег, — пролепетал жалко. — Я ключ от квартиры где-то посеял, — вру, вру, когда заврусь? — Не забудь, слышишь, не забудь!
Подхватился и дернул из горницы. А на веранде авоська с морковкой на гвозде висела. С той поры — вот уж двадцать пять лет — меня от морковки мутит.
До Керосинной бежал, как заяц — вприпрыжку. Помыкался по Сашкиной комнате — и в кино. Три сеанса просидел. Изучил «Подвиг разведчика» досконально. Забыться бы, заснуть летаргическим сном и очнуться бы в семидесятом году профессором и при коммунизме.
На следующий день с головой, набрякшей мрачными мыслями, я направился в центр, поближе к дому. Возвращаться страшно, но, вероятно, от признания не увильнуть. Что делать, куда идти? Легко сказать — на завод. А паспорт? Столько лет учиться, и на тебе — на завод. В отделе кадров обязательно потребуют паспорт, а он у матери. Все кричат кругом — учиться, учиться, учиться. Как безумные. Зачем тогда устраивают приемные экзамены, зачем отсеивают? Нет, тут что-то не так. Если бы выудить паспорт без лишней нервотрепки — полегчало бы.
Я сел на скамейку напротив квадратной клумбы. Красные калы дьявольскими языками пламени вырывались из темно-зеленой тропической гущи. Огромная синяя туча наползла на солнце, и воздух приобрел бледно-сиреневый оттенок. Ветер улегся, все вокруг замерло, и только люди марионетками задвигались быстрее, как в чаплинских лентах.
Голод крепко терзал мою подложечку. Живот немного болел, тошнило. Выручить бы паспорт. Красные калы стали багровыми, зловещими. Смотреть на них теперь неприятно. Сиреневый оттенок воздуха сгустился.
После войны демобилизованные привозили из Германии оригинальные — чисто бюргерские — сувениры: стеклянные запаянные колбы причудливой формы, наполненные подкрашенной жидкостью, в которой плавали диковинные растения и рыбы из пластмассы. Жидкость была обычно сиреневой. Сейчас они почему-то пришли на ум. Сбывали их на Бессарабке дешево — по пять, десять, пятнадцать рублей. Потом они исчезли, так в году сорок седьмом.
Я пошарил по карманам и обнаружил, что от двух десяток осталось три рубля. Я поднялся со скамейки, пересек площадь Калинина с фонтаном и свернул в вареничную, убогую комнату с прилавком и высокими столиками. Кто-то расплескал по полу кружку пива. Скользко, под ногами хлюпает. Грязь неимоверная, толчея. Меню в раздевалке. Раздевалка в конце, рядом с кухней. Ну и удобства. Перегидролевая кассирша в теле, килограмм на сто. Нелегко ей на табурете. Но терпит, улыбается, подсчитывает и обсчитывает. Меня вот на десять копеек. Порция с творогом — два семьдесят, с мясом — три двадцать. Взял за два семьдесят. Полил уксусом, мазнул горчицей. Встал у окна боком, ем, наслаждаюсь. Напротив парень, как говорится, «метр с кепкой». Кепка, кстати, модная, клетчатая — шесть листков, одна заклепка, козырек — аэродром. На плечи накинута шерстяная спортивная куртка. Вокруг шеи вдобавок накручен шарф — полоса, отрезанная от шотландского пледа. Жарко ведь! Что, он на Северный полюс собрался? Сапог кирзовый плотно поставлен на чемоданчик. Привычный, видно, к вокзалам. Года на три меня старше. Очки роговые — «консервами». Взгляд усмешливый, исподлобья. Подбородок в белокуром пуху.
— Тугрики провинтил, студент?
Не люблю я этого пижонского язычка мальчиков из Липок и с улицы Карла Либкнехта, но сам прибегаю к нему, чтоб не особенно отличаться. Самолюбие не позволяет. Приятно бывает почувствовать себя своим среди своих.
— Ничего не попишешь, — ответил я охотно, — винтанул чуток.
И я, мол, не лыком шит, орешек каленый и тертый. Пыжусь, пыжусь, а за спиной одна морковка.
— Возьми трояк? Выбей с требушиной. Душа ведь мясного просит?