— Нет, — признался я, — не выдержу, да и грошей нет.
— Дензнаки — бумага не лучшего качества. Прошу прощения, геноссе.
Звезданули по малому. Я все-таки через бадыгу. Ну и словечко! Бадыга, бадыга. Слышала бы мама. У Бессарабского рынка опрокинули стакан, в «академбочке», усилием воли подавляя бунт пищевода и желудка, — купаж. Среди интеллигенции толкаться нет мочи — чуть жив. Сели в сквере у Золотых ворот, закурили из непочатой пачки «Казбека».
— Слушай, — обратился я к моему черту с почтительной просьбой, — назови, пожалуйста, свое имя? Коман э вотр ном?
В школе меня безуспешно учили французскому.
— Май нэйм энд фэмэли из Вильям Раскатов, — ответил он на чистейшем, насколько я сумел оценить, английском, — вполне свободная личность.
Охватила зависть. Имя необычайное, фамилия звучная, подходящая будущей знаменитости. Ах, Раскатов? Знаем, знаем. Ну, это известный писатель, актер или ученый. А я со своей фамилией что смогу совершить — корявой, прыгающей и шипящей? Кроме того, свободен ли я? Я слышал, что свобода есть осознанная необходимость. Но можно ли сию формулу соотнести с самим Вильямом Раскатовым?
Я сидел на скамейке прямо, как проглотив аршин. Со стороны мы выглядели очень прилично — дружески беседующие и даже философствующие абстрактно молодые люди, а между тем в те короткие мгновения весьма конкретно решалась моя судьба. Я едва не зацепился за Вильяма Раскатова, едва не напялил дырявый хитон одного из апостолов предтечи. Любопытно, встречались ли у предтеч апостолы? Как там в Библии? Если бы я за него зацепился, и затем через года два-три купил себе кеды и гитару, и, десятилетие пробренчав у костра да на нижней полке плацкартного, так ничего существенного не вырастил и не построил, — я навеки бы загубил свою молодую жизнь. По-настоящему возводил и осваивал другой народ, другие ребята. А он определенно являлся предтечей «нового» незнакомого — гитарного — племени. Вильям Предтеча. Недурно?
Впрочем, отчего я так несправедлив к нему? В нем ведь содержалась и масса прекрасных качеств. Ну, например, щедрость, приветливость, интерес к людям, к окружающему миру и вдобавок какая-то душевная теплота. Еще когда мы покидали «академбочку», я попросил моего черта, не успевшего пока превратиться в литератора Вильяма Раскатова:
— Слушай, устрой меня сопровождающим на полуостров Шмидта.
Он взглянул на меня с сомнением и жалостью:
— А ты выдержишь?
— Я здоровый, морозов не боюсь, никогда не болею, боксом занимался, — как можно спокойнее и увесистей перечислил я собственные достоинства.
— Не в боксе фокус, геноссе, или, вернее, не только в боксе. Здесь, — и мой черт ткнул в свое сердце, — надо иметь обломок железа.
— У меня с сердцем порядок, — поспешил заверить я.
Он опять взглянул с сомнением и жалостью:
— Когда я первый раз приземлился на один из северных аэродромов, то пошел от скуки на кладби́ще в поселок. Куда бы я ни приезжал потом — везде посещаю кладби́ща. Вот такая во мне укоренилась привычка. Смотрю — несколько могил, и каждая кроватными спинками огорожена. У летчиков старые пропеллеры торчат и кроватные спинки в снегу вокруг. Душу зрелище это перевернуло, и принялся я с той поры размышлять о происхождении солнечной системы, о гипотезах Джемса Джойса и Отто Юльевича Шмидта и вообще — зачем родился? Тем не менее поборол себя, а вполне мог и запить. Поэзией спасся. Купил толстую тетрадь, начал строгать стихи и вообще рассказы. Сейчас жду ответа из одной московской редакции.
Нечто подобное я и предполагал. Какая наглость?! Он осмеливается браться за перо — после Пушкина и Гоголя, после Толстого и Чехова, после Горького и Фадеева? Каков?! Мне, однако, захотелось сделать ему хороший подарок.
— Мсье, же вё ву фэр эн кадо, — щегольнул я своим невероятным французским.
— Нихт ферштее.
Тут он скис и перескочил внезапно на хох-дойч.
— Же компран, же компран. У меня есть самописка, трофейная. Строчит — трэ бьен. Ля плюм дор. С золотым то есть пером, фирмы «Пеликан».
— Ол райт! — он опять подключил инглиш, не сдаваясь и демонстрируя свои обширные возможности. — Давай, от стила не откажусь. Как-никак — профоружие.
Он поднялся и пожал мою руку:
— Тэнк ю, вери мач.
Напротив стрелка часов над коктейль-холлом подтягивалась к трем. Мне до боли не хотелось расставаться с ним.
— Когда мы встретимся снова, Вильям Раскатов? — спросил я. — И где?
— На страницах периодической и непериодической печати, геноссе. Не унывай. Все образуется. Пикапс! — Он спешил в оргнабор к другому геноссе — Кухарчуку.