Итак, я утратил к ней интерес, я не связывал с ней никаких безумных надежд, я не фантазировал и не воображал нас рядом за столиком ресторана, на пляже или в машине, короче — я перестал ее любить, но ее женский образ мне мучительно нравился еще долго, и еще долго я искал ее случайные и изменчивые черты в облике иных девушек и, отыскав, трепетал от необъяснимого волнения, как на тротуаре перед огромной зеленоватой витриной ресторана, когда официантка задергивала кисейный занавес, превращая немой зал в матовый аквариум.
Елена Краснокутская походила на ту, Бимкину спутницу — Бимкину, Бимкину! — мне так легче, — чем-то неуловимым и вместе с тем чем-то определенным: разрезом глаз, распущенными волосами, блузкой с бархатным бантиком, а пуще всего манерой держаться.
— Я вагонетку напрямую мечтаю пустить. И двести метров сэкономить. Ты поди потолкай лишние полкилометра туда-сюда, — предложила мне Елена, но не враждебно, а вроде приглашая в союзники. — Вагонетки часто пацаны тянут. Техника безопасности у нас не на высоте.
Пока Елена ругала Епифанова и технику безопасности, я смотрел на площадь через волнистое стекло.
Дымно-фиолетовые разодранные тучи, теряя лохмотья, уносились в степь, гонимые плотным и каким-то постоянным ветром с невидимого солнечного моря. Влага не успевала просочиться сквозь почву и переполняла стального цвета лужи. Поверхность их — от ряби — была гофрированной, как листы шифера.
— Ладно, предложу Карнауху добурить скважины, раз они здесь собрались тянуть линию высоковольтных передач, — поймал я возвращающийся издалека голос Воловенко. — Он в Акве, у эллинов, на побережье.
— Известно, что у эллинов, — энергично кивнула Елена.
В ней удивительно сочетались спокойные манеры с резкими. Неужели она осведомлена о маршрутах бурмастера Федьки Карнауха? — без всякого на то права ревниво отметил я.
Однако что за эллины? Не древние ли они греки?! Выяснилось, что не древние, а самые что ни есть современные.
— Когда горючего для экскаватора нет, — досадливо поморщилась Елена, — мы их от моря отрываем кайлить глину. Рыбу добывать-то они добывают, а хлеба не сеют. Скотины не разводят. Вот для женщин подсобный промысел — кирпич.
Я попытался расспросить, откуда этот народ взялся, но кроме общего ответа, что волею злой судьбы он очутился за тридевять земель от родины еще до революции и даже до Ивана Грозного и скифов, никаких новых сведений не получил. В голове телеграфной лентой застрекотали полустершиеся надписи из учебника — Херсонес, Пелопоннес, Овидий Назон… Они мне почти ни о чем не говорили — лишь принесли с собой острый липкий запах свежеокрашенных парт, осенней листвы и разогретых котлет. Солнце желтой полосой перечеркнуло классную доску, мутную от размазанного мокрой тряпкой мела. Скрипнул и раскрошился под пальцами белый обломок.
— Между прочим, я план и вручную выполняю, — Елене безусловно хотелось, чтобы командированные приняли ее производство всерьез.
Воловенко с тщательностью слушал, поглаживая седой чуб. Я впервые обратил внимание на его длинные, как у женщины, пушистые ресницы и глаза отполированной каменной — непрозрачной — черноты.
— Раньше, когда пресс выходил из строя, я радовалась. Деревянные формы куда надежнее. Эллины — люди крепкие, работящие, порядочные. Втроем им десять — пятнадцать тысяч за смену — раз плюнуть, и без обмана. С экскаватором морока — солярка, запчасти, водители. И постоянно его уволакивают. Трайлера в районе нет. Ходовая часть снашивается. Это свистулечники из Кравцова подъедают: то им котлован под баню рыть, то под клуб.
Воловенко, вздохнув, поднялся. Он, конечно, десятки раз с присущим ему терпением выслушивал подобные жалобы, а мне любопытно. Я пока мало понимаю, что происходит на заводе у Елены, но от ее рассказов становится грустно. Я хотел бы помочь ей.
— Ладно, милая, пойдем. Сумеешь поселить нас где-нибудь поблизости карьера?
— Сумею.
И мы спустились по ступенькам из правления колхоза на площадь. До околицы добрели по скользким горбатым тропам, которые извивались намокшими и оттого черно-коричневыми лентами среди густой спутанной травы.