«А где кровати?» — мелькнуло у меня. Спали, вероятно, на печи. Самый главный предмет в меблировке — тщательно отполированный комод, накрытый домотканым полотенцем с красными и синими — кубистическими — петухами по обоим концам. Над вазой с крашенным в зеленый цвет ковылем висело погрудное изображение Сталина, высеченное из розового туфа. Резкий крутой профиль выделялся на фоне, который сейчас матово поблескивал выложенными зеркальными осколками, а в ясную солнечную погоду, безусловно, сиял черточками лучей. Сверх того в горнице я ничего не обнаружил — весь быт, все хозяйство, все плошки да ложки, все нутро небогатой мурановской жизни скрывалось за расписанной занавеской. И это мне понравилось скромностью и нежеланием зависеть от чужого мнения.
Половицы желто-серые, скобленые, в перекрестье веревочных — узких — матов. Что-то неуловимо морское проскальзывало в укладе мурановской хаты, морское и честное, порядочное. В подобной атмосфере не способен находиться ни вор, ни лентяй, ни спекулянт.
— Здравствуйте, — поклонилась нам немолодая женщина, чуть ли не в пояс, пряча в тени платка выражение глаз.
Муранов пошептался с Петькой-Боцманом, и тот охотно рванулся прочь, но Воловенко, сообразив куда, удержал его за рубаху:
— Стоп, мил человек, не надо. Какие мы гости? Оформляйся к нам реечником — тогда и обмоем знакомство.
— Что с ними, с переселенцами, поделаешь? — вздохнул Цюрюпкин, стирая со лба бусины влаги. — Глухие вовсе, тамбовские да псковские. Я этим Меткиным да Горбенкам недоимками рожу поискривлю. Пользуются трудностями текущего момента. В сельпо сплошь матрешки.
— А что пацану — матрешка?! — вскинулся Муранов, обрадовавшись. — Да еще из лоскутьев. Нам линкор «Марат» изволь и пушку. Эрлих в московском магазине истребитель купил. Вон в Кравцове, так там свистулю да замки варганят, за что им из центра ассигнация течет. Наличная хрустящая ассигнация и промтовар. Нам, коренным, — шиш!
— Кравцово — ерунда, — прервал его Цюрюпкин, — Кравцово безыдейно коптит небо. Ладно, Муранов, знаю: не ты, морская душа, анонимщик, не ты нажаловался в райком. Эх, народ! К нему с добром, а он с дубьем. Записывайся в партию к геодезистам — озолотишься.
— Спасибо, Матвей, — поблагодарил его Муранов, успокоенный.
— Спасибо вам, Матвей Григорьевич, — эхом отозвалась хозяйка, — от всего нашего сердца.
Так мы наняли еще рабочего. Теперь у нас пара: красавица и однорукий. Сорок восемь часов командировочные едим, а палец о палец пока не ударили. Я слышал явственный щелк костяшек на бухгалтерских счетах Абрама-железного. Дебет, кредит, сальдо, щелк, щелк. Итого — перерасход.
Муранов все-таки усадил нас за стол пить чай. Заваривала его хозяйка поразительно. Чаины ссыпала в марлевый мешочек, а затем опустила на шпагате поочередно в стаканы с кипятком. Щепотку истратила. Насколько ей пачки хватает?
Беседа наша началась солидно, мирно, без вспышек и столкновений, но протекала она беспорядочно, то влево поворачивая, то вправо, то возвращаясь назад, совершив замысловатую петлю.
— Случается подобное глупое совпадение обстоятельств, — сочувственно сказал Воловенко, — однако я уверен: погрозят и не снимут. Анонимку и начальники не больно уважают.
Цюрюпкин послюнил «козью ножку», медленно — как курица — смигнул незрячим, мутным глазом:
— На нервной почве могут. Минометы по своим бьют особо метко. Я еще в войну обратил внимание. Как по своим, так в девятку. И тут не в растеряйстве закавыка. А принцип какой-то есть. Закон, что ли, мировой, вроде теории относительности. Американские «летающие крепости» немцев со своими часто путали. Как шарахнут — бомб много — позиция в лахманы. Немцы — те, правда, не путали, те — как дадут, как дадут — мать честная! Воинственная немцы нация, аккуратная.
— Мы за тебя, Матвей, горой, — ласково пообещал Муранов. — Раз такая каша заварилась, я газету обязуюсь Вере-эллинке собственноручно относить.
— У Веры, — внезапно вмешался Петька-Боцман, — каждую весну подол полный — после разделки рыбы. Ей не до газет.
— Молчи, сатаненок, что травишь? — укорил сына Муранов. — Вера хорошая. Детей у нее семь штук, но ведь нашенские. Ни одного фрица, слава богу. Раскосый — вроде ходи — есть. Это когда она на кумыс подалась — в Ногайск. А у Гнатенок? Двое девок и, пожалуйста, два фрица. Оба в школе обучаются.
Жена Муранова, которая до сих пор молчала и вряд ли бы приняла участие в беседе, если бы речь по необъяснимой прихоти судьбы не перескочила на Гнатенок, довольно твердо для своей покорной манеры держаться, сказала: