— Отречься, отречься? — шептал он, не веря своим ушам. — Но это… понимаешь?.. Это демагогия… Римлянин ли ты?.. Нет, римлянин не может так сказать.
Цезарь нагло захохотал.
— А может сенатор стать негоциатором, поджигать дома, захватывать виллы у дев Весты, а самих дев заживо замуровывать в гробах?
— Я не хочу подражать продажному Целию, ученику Цицерона: предательством я еще не запятнал себя, а ты… ты советуешь…
— Не хитри, прощу тебя, Марк Лициний! Разве ты не передал Цицерону нескольких подметных эпистол, уличающих Катилину?..
— Это была хитрость с моей стороны… Цицерон — великий соглядатай…
— Мы должны отречься от Катилины, чтобы спастись… Иначе погибнем. Катилина обречен, его сброд будет уничтожен, а сторонники несомненно попадутся и выдадут нас…
Красс презрительно усмехнулся:
— Ну, сторонники! — вымолвил он, пожав плечами.
— Ты, я вижу, не знаешь распоряжений Катилины! Восстание плебса и рабов в столице, поджоги зданий и домов, когда он подойдет к Риму, убийство Цицерона…
— Ха-ха-ха! Неужели ты веришь этим слухам?..
Месяц спустя Цезарь опять шептался с Крассом:
— Они погубили себя, подумай, Марк Лициний! Они обратились за помощью к послам аллоброгов, злоумышляя против отечества! Но варвары оказались честнее Лентула и Цетега и донесли на них сенату…
— Знаю, — кивнул Красс. — Рим в ужасе, народ ищет помощи у аристократов, и вожди популяров потеряют вскоре сторонников… А ты, Цезарь, еще не перебежал к олигархам, по примеру Цицерона?
Цезарь нахмурился.
— Аристократы ненавидят меня, — сказал он, — и стараются уничтожить; они пытались вырвать у заговорщиков признание, что и я замешан в этом деле, а некто даже заявил в сенате, что ты, Красс, был душою заговора…
— Ха-ха-ха! Меня не посмеют обвинить, не посмеют тронуть…
— Что же Цицерон?
— Теперь он не будет молчать! — вскричал Красс. — Иначе обвинение обратится против него…
XXXI
Муж неискренний, хитрый, честолюбивый, демагог по натуре и государственным соображениям, Цезарь любил выказывать бесстрашие и готовность жертвовать своей жизнью ради благополучия и спасения друзей, но редко кто догадывался, что это была лазейка к влиянию на плебс.
Отрекшись с Крассом от Катилины, когда тот должен был идти на Рим; возмущая по пути рабов и пролетариев, Цезарь шел по форуму среди взволнованной толпы, встречаемый рукоплесканиями, — решил защитить сторонников Катилины.
В курии он сурово осуждал преступников и требовал не смертной казни, которую предложил Силан, а вечного заключения в одной из муниципий.
— Смертная казнь, — говорил он, — является мерой противозаконной и опасной; нужно обезвредить злоумышленников, а для этого достаточно тюрьмы. Когда мир будет восстановлен, отцы государства решат, как поступить с преступниками.
Его речь поколебала многих сенаторов. Сам Цицерон готов был присоединиться к мнению Цезаря. Но, когда выступил Катон с настоятельным требованием смерти, казнь была утверждена.
Весь вечер Цезарь волновался, ожидая народных трибунов. Они должны были известить его о действиях Цицерона.
Лишь поздно ночью явился запыхавшийся Лабиен и возвестил:
— «Они жили», — так сказал Цицерон.
Это означало, что приговор приведен в исполнение.
Лабиен рассказывал о том, как Цицерона сопровождали аристократы до самой Мамертинской тюрьмы, как приказано было палачам задушить мятежников и как жены нобилей и всадников светили из дверей и с крыш домов мрачному шествию исполнителей закона и порядка. Но Цезарь не слушал.
«Катилина мог бы опрокинуть сенат и установить власть военной диктатуры, — думал он, — но Италия едва ли поддержит его: восстания всем надоели. А мирным путем такие дела не решаются. Охлос мог бы перебить аристократов и освободить узников, а между тем не посмел. Неподготовленность пролетариев решила исход борьбы в столице. А победить вне Рима Катилина не сможет. И, когда он проиграет, всадники отвернутся окончательно от популяров…»
XXXII
С замиранием сердца следил Сальвий за движением войск Манлия. Окрестное население приветствовало свободоносные легионы, продвигавшиеся к Риму, снабжая их одеждой и продовольствием. А когда прибыл Катилина и с дикой решимостью объявил, что он скорее погибнет, чем отступит перед войсками преступных олигархов, — Сальвий упросил Манлия, чтобы тот разрешил присоединиться к нему со своей турмой.
Прощаясь с Лицинией, переехавшей в Фезулы, где она вербовала беглых рабынь в свой отряд, Сальвий сказал: