Меч Катилины сверкал с такой быстротой, что Сальвию, отбивавшему удары легионариев, казалось, что сверкает серебряная молния. А впереди срубленные головы, отсеченные руки, пронзенные тела громоздились в обагренную кровью кучу, вступая на которую воины гибли.
Катилина подбежал к Сальвию.
— Аврелия? — шепнул он.
Но она уже не дышала, и Сальвий, отражая удары, увидел побледневшее лицо вождя. Мгновение Катилина смотрел на Орестиллу тяжелым взглядом.
— Конец жизни! — воскликнул он и бросился в гущу напиравших на него легионариев. Рубился яростно, с отчаянием, удесятерявшим силы, и воины, закаленные в боях, отступали, думая, что в тело этого патриция вселился Марс, а душа преисполнена доблести Геркулеса.
Катилина пал, пораженный копьями, изрубленный мечами.
Сальвий, пробиваясь сквозь неприятельские ряды, видел, что спасения нет, всюду яростные лица легионариев, обагренные кровью мечи, всюду жестокая сеча. Внезапно он упал ничком на трупы, решив притвориться мертвым. Кучка рабов, окруженная со всех сторон, рубилась с мужеством отчаяния.
Сумерки сгущались. В отдалении труба играла сбор легионов. Поле опустело. Наступала ночь.
Сальвий лежал, не шевелясь. Суеверный, он с ужасом наблюдал за тенями, пробиравшимися между трупов. Сначала он думал, что это злые духи, затем решил, что это собаки или волки, вышедшие на добычу, и, когда тени приблизились, он тихо вынул охотничий нож.
«Не псы и не волки, а воры», — шевельнулась мысль, и он, вглядываясь, видел, как люди грабили мертвецов.
Шепот, похожий на шорох, стлался по полю: воры перекликались.
Сальвий не заметил, как сзади подкрался к нему человек. Замер, увидев бородатое лицо, тусклые глаза. Вскочил и ударил. Выдернув охотничий, нож из шеи злодея, Сальвий притаился. А потом, двигаясь ползком за грабителями, он настигал их и безжалостно убивал.
XXXIII
Спустя несколько недель зимою Рим взволнованно зашумел; Цезарь, возвращавшийся от Красса, знал о поражении и смерти Катилины; в его ушах звенели слова Красса, в которых слышалось запоздалое раскаяние: «Жаль его, Цезарь! Доблестный был муж!» — «Ты не пошел бы с ним до конца, потому что победа охлоса лишила бы тебя богатств…» — «Так же, как тебя, потомок Венеры, надежды на верховную власть», — пошутил Красс, не подозревая, что своими словами задел сокровенную тайну Цезаря.
Рассеянно шел узенькими улицами, запорошенными ночным инеем, и думал: «Теперь Катон постарается раздавить популяров, Красс не пойдет с нами, останусь один я».
Он решил образовать боевой отряд охлоса, привлечь на свою сторону ремесленников, лавочников, разносчиков, нищих, преступников, вольноотпущенников, клиентов, рабов со всех концов Италии, и на другой день принялся за дело. Ему помогали Лабиен и Рулл. Объединяя в коллегии каменщиков, горшечников, ткачей, сапожников, сукновалов, поваров, садовников, флейтистов, Цезарь посылал к ним своих людей, вооружал толпы недовольных, но сам не появлялся среди них. Он был осторожен, думая, что предстоящая борьба завершится осуществлением его замыслов.
Вызвав Лабиена и Рулла, он сказал:
— Нужно иметь соглядатаев во всех слоях общества, знать каждый шаг сенатора и всадника, их жен, сыновей и дочерей… Примите меры, и привлеките… (он замялся, подумал, тряхнул головою)… наемных убийц… Следите за продажей голосов в комициях, за воровством магистратов, за развратом матрон…
И сам, не мешкая, предложил народному трибуну, своему стороннику, внести предложение о вызове в Италию Помпея с его войсками.
— Квириты, — надрывно вопил народный трибун, — мы зависим от кучки нобилей, которые издеваются над нами! Мы не можем быть спокойны в завтрашнем дне! Мы должны оградить римских граждан от незаконных казней! Все вы знаете, как были осуждены катилинианцы! Пусть же возвратится Помпей для охраны Рима от внутреннего врага!..
Обсуждение закона в комициях проходило бурно. Народ неистовствовал, проклиная нобилей, призывая кары богов на их головы. Испуганные аристократы, поглядывая с надеждой на народного трибуна Катона, ждали от него помощи. И, действительно, выступивший Катон наложил на закон veto.
Крики бешенства потрясли форум.
— Квириты! — закричал Цезарь. — Тиберий Гракх повелел народного трибуна, продавшегося нобилям, силою стащить с ораторских подмостков. А чем Катон лучше Октавия? Это враг! Гоните его прочь.
Загремели крики, полетели камни.
— Бейте его!
— Прочь! Прочь!
— Предатель!
Катон бежал, а за ним бросились врассыпную аристократы.