Кто окажется выносливее? Ага, наша взяла! Трассы уже не долетают до него. Немцы отстают, поворачивают назад... Вырвался. Один! Спасен!
Этот бой был проверкой физической закалки Кожедуба. Ни опыт, ни совершенство машины тут бы не спасли, если бы не богатырская сила и выносливость, если бы не ежедневная зарядка с двухпудовой гирей, к которой он привык еще в училище.
За неделю Кожедубу удалось сбить восемь вражеских самолетов. На восьмой день он написал рапорт старику-пчеловоду. «Теперь на моем счету сорок пять лично сбитых самолетов врага, — писал он. — И все это сделано на вашем замечательном «Лавочкине». Надеюсь, что скоро на вашем самолете доведу счет до пятидесяти...»
Однажды вечером Кожедуба вызвали в землянку к командиру полка. Войдя к Ольховскому, он заметил, что тот взволнован и даже расстроен.
— Товарищ капитан, — сказал Ольховский, — сейчас пришел приказ вам немедленно вылететь в Москву. В чем дело—понятия не имею. Я очень огорчен, отпускать вас не хочется, но — приказ есть приказ.
— Как же так, товарищ полковник! — растерянно проговорил Кожедуб. — Как же так... Здесь мои лучшие друзья. Здесь мой Мухин, Амелин, Семенов, мой незаменимый Иванов... Я же не могу с ними расстаться.
— Понимаю, Иван Никитич. Но делать нечего — приказ, — мягко повторил Ольховский. — Полетите завтра утром. Паша Брызгалов снова проводит вас на «У-2».
Наутро у машины, на которой должен был лететь Кожедуб, собрались все его однополчане. Вот Кирилл Евстигнеев. С ним они пришли в полк в один и тот же день. Теперь у Кирилла сорок восемь сбитых вражеских самолетов. Вот Вася Мухин, незаменимый ведомый. У него уже пятнадцать...
— Любимые мои товарищи! — сказал Кожедуб, волнуясь. — С вами я учился летать и воевать. С вами я прошел огонь и воду Курска и Днепра, Днестра и Буга. С вами я стал членом нашей великой партии большевиков. Я не верю, что улетаю надолго, хотя командир убежден, что мне дадут новое назначение. Но если случится так, что я не вернусь в родной полк, мы все равно никогда, никогда не забудем друг друга. Где бы я ни находился, я каждый день буду вспоминать вас. До скорой встречи! А ты, Иванов, береги мой самолет. Давай-ка, старик, поцелуемся с тобой на прощанье.
«У-2» готов к полету. Кожедуб влезает в кабину и садится за управление. Паша Брызгалов устраивается сзади, на инструкторском месте.
Кожедуб делает прощальный крут. Ребята машут руками и что-то кричат вослед.
СВОБОДНЫЕ ВОЗДУШНЫЕ ОХОТНИКИ
Генерал Шацкий принял Кожедуба рано утром, принял радушно, тотчас же перешел с официального тона на приятельский, усадил гостя в глубокое кресло, уютность которого как бы подчеркивала неофициальность беседы, и начал расспрашивать его о положении дел на том участке фронта, где воевал Кожедуб.
Разговорились. Кожедуб упомянул о колхознике Коневе и его самолете, — оказалось, что генерал слышал об этом, потом коснулся новых методов воздушного боя, разработанных им и его однополчанами. Тут генерал прервал его и, хитро прищурившись, сказал, как бы невзначай:
— Товарищ капитан, вы позволите поздравить вас с новым назначением?
— То есть?
— Вы назначены заместителем командира части, на Первый Белорусский фронт.
Лицо Кожедуба сделалось таким огорченным, что генерал расхохотался. Но Кожедубу было не до смеха. Значит, прощай родная часть, прощай Вася Мухин, прощай самолет Конева, на котором он так хорошо воевал.
Он стал с жаром, со всей юношеской горячностью убеждать Шацкого, что нигде, кроме родного полка, служить он не может. Но генерал был непреклонен. На другой день он вручил Кожедубу пакет с назначением.
— Желаю успеха, товарищ капитан. Поймите, вы нужны там больше, чем где бы то ни было. Вас ждет очень серьезное дело, которое вы и должны с успехом выполнить. А сейчас отправляйтесь-ка на учебный аэродром и осваивайте новую машину.
Этот аэродром оказался тем самым тыловым учебным аэродромом, где Кожедуб полтора года назад готовился к своим первым боям. Когда он сошел с электрички на знакомой маленькой станции и не спеша зашагал с чемоданчиком к штабу, перед глазами снова всплыло обожженное лицо Солдатенко, белоснежная улыбка Габунии, седые виски Амелина.
— Мне звонил Шацкий и посоветовал разрешить вам самому выбрать самолет себе по вкусу, товарищ капитан, — сказал командир учебного полка Кожедубу. — Выбирайте, хотя, по-моему, они все одинаковые, все как на подбор.
На аэродроме, выстроившись в ряд, стояли новенькие «Лавочкины». Инструкторы и механики, среди которых нашлось у Кожедуба немало старых знакомых, наперебой расхваливали самолет № 27. Кожедубу он тоже понравился, и он остановил свой выбор на этом самолете, который и прослужил ему верой и правдой до последних дней войны.
Через несколько дней пришло известие: наши войска освободили Минск. Кожедуб послал телеграмму Васе Мухину и поздравил его с освобождением белорусской столицы. Скоро наши войска заняли Львов и Брест. Красная Армия наносила врагу удар за ударом и подходила к государственной границе. Наступили горячие деньки и у прежних однополчан Кожедуба: войска Второго Украинского фронта перешли в большое наступление.
Восемнадцатого августа в пять часов вечера радио донесло до аэродрома глухие раскаты орудий. Это в День Воздушного Флота столица салютовала советским соколам. Кожедуб стоял у репродуктора с мрачным выражением лица.
— Места себе не находишь? Не терпится? Ну ничего, завтра утром полетишь на Белорусский фронт, — сказал подошедший к нему командир полка. — С праздником, с назначением...
— Спасибо, товарищ командир! Порадовали вы меня. А то уж стыдно стало мне перед своими-то... И так полвойны проторчал без дела, в тылах околачивался.
— Постой, постой. Да ты, брат, видно, ничего не знаешь?
— А что?
— Братцы! — командир обернулся к летчикам, стоявшим поблизости. — Я проспорил — с меня коньяк! Он ничего не знает! Капитан не в курсе. Качать его, черта!
Летчики гурьбой подбежали к Кожедубу, подхватили его с хохотом подмышки и начали подбрасывать в воздух.
— Дав чем дело? — кричал ошеломленный Кожедуб. — Что случилось, ребята? Какой спор? Какой коньяк? Да тише вы, а то как рассержусь — не поздоровится!
— А то, что тебя наградили второй Золотой Звездой! И то, что мы сейчас пойдем обмывать твою звездочку, товарищ дважды Герой Советского Союза. И то, что мы командира выставим и тебя выставим на коньяк! И то, что ты завтра полетишь за третьей! — кричали летчики, подбрасывая в воздух Кожедуба...
Новая часть находилась километрах в двадцати от линии фронта, на берегу Вислы.
Все опасения Кожедуба, что ему будет трудно привыкать к новым людям, рассеялись, как только он увидел Александрюка и Васько, летчиков, знакомых по училищу, и как только представился командиру полка Чупикову, Герою Советского Союза. Чупиков, загорелый, обветренный человек лет тридцати, с проницательным взглядом умных серых глаз, с быстрыми и уверенными движениями опытного офицера, чем-то напомнил Кожедубу Солдатенко и сразу же понравился ему.
Павел Федорович Чупиков познакомил Кожедуба с грузным и добродушным майором Шебеко, Героем Советского Союза майором Азаровым (Озорным, как его называли в полку), с его ведомым, отважным и искусным истребителем Громовым, с майором Титоренко, которого все называли не иначе, как Старик. Когда еще в начале войны полк охранял ленинградское небо, Титоренко сбил не один вражеский самолет и не раз прыгал с парашютом из горящей машины.