Вложив в книгу исписанные листы, Эдгар бросил на блюдце уголь и с протяжным вздохом слез с кровати. Стоя ко мне в профиль, потянулся к пуговицам, но заметил испачканные пальцы и передумал застегиваться. Даже бессмертие не спасало от усталости. На его бледном лице отпечатались последствия бессонных ночей и голодовок. Под глазами залегли темные круги, которых прежде я никогда у него не замечала, а выкрашенные в алый от вина губы потрескались.
Оттолкнувшись от косяка, неспешно подошла к нему и встала напротив. Схватилась за ворот рубашки, поправляя ее на плечах, и по одной застегнула пуговицы. Красная строчка украшала даже ту одежду, что он носил под рясой. Она же очерчивала швы и на темных брюках.
Его ладонь вдруг застыла у моего запястья, не решаясь коснуться. Пальцы дернулись, сжались в кулак, и рука опустилась обратно. Я сделала вид, что ничего не заметила.
– Ты в порядке? – Спросил он едва слышно.
– Как видишь, со мной все хорошо.
– Как дома? Россо?..
– Не знаю, где она. С тех пор у нас не появлялась.
Эдгар облегченно выдохнул, и я подняла на него глаза. Рубашка была застегнута, но идти на улицу, к остальным никто из нас не спешил.
Почему вернувшись к своей собственной жизни, разорвав колдовские путы, я только и делала, что пыталась обвинить его в чем-то? Россо рассказала о своем убийстве – тут же решила: Эдгар виновен. Все, что я чувствовала, проживая судьбу колдуньи – дело рук Эдгара. Он же выстрелил в Джошуа, ранив его – нет ему прощения. Не смог решиться и добить свою возлюбленную – слабак, должен найти в себе силы и на этот раз покончить с ней.
Эдгар. Эдгар. Эдгар.
Даже здесь все крутилось вокруг него, но на этот раз не из-за помешательства и любви, а по другой причине. Хотелось найти виноватых, и он оказался отличным кандидатом. Жаль только, что в большинстве случаев Эдгар сам стал жертвой обстоятельств.
А сейчас он единственный, кто мог помочь расквитаться с Россо за все, что она совершила.
За то недолгое время, что я силой вытаскивала Эдгара из комнаты, на улице успело стемнеть. Лес окутала вечерняя дымка, послышались трели сверчков, которые прерывались песней струн. Дрова в костре потрескивали, придавая пению Марты особого шарма. Женщина сидела на пне около завладевшего гитарой парня и, прикрыв глаза, напевала красивую песню о любви. Все прихожане расселись ближе к огню, прижимаясь друг к другу и согреваясь. В руках держали деревянные кружки с ягодным вином, которое осело румянцем на их щеках. Как ни странно, Долорес и Хелен больше не спорили. Напротив, девушки сидели рядом друг с другом и подпевали знакомые слова.
Мы с Эдгаром выбились из общего празднества. Сидели за одним из столов, где успели затухнуть свечи, и единственным источником света был огонь костра. Тарелки с едой заметно опустели, но еды для нас обоих оказалось вполне достаточно. Эдгар клевал крупно нарезанные овощи и пшеничную кашу, а я наслаждалась черничным пирогом. Ничего вкуснее в жизни не пробовала. Жаль только, что вино после него казалось очень терпким. Видела, как пытается спрятать усмешку Эдгар, всякий раз, когда я морщусь.
– До недавних пор я никогда не изучал так досконально книгу своих предков. – Заговорил он, когда вино возымело нужный эффект. – Однажды пытался ее читать, когда только понял, что проклят. Но мне было достаточно пары страниц, чтобы убедиться в своей бесполезности.
– Бесполезности? – Сведя брови к переносице, спросила я. К тому моменту, как он заговорил, меня начало клонить в сон. Вытянув руку на столе, я уложила на нее голову и, стараясь не уснуть, часто моргала.
– Проклятье может снять лишь тот, чьей силой оно было сотворено.
– А утопиться в чаше сам не пробовал? Мне же помогло.
Он усмехнулся и склонил голову на бок, ловя мой взгляд:
– Тебя не проклинали, Эвелин. Скорее очаровали.
Закатив глаза, недовольно поморщилась и вздохнула:
– Такие все вокруг меня очаровательные, слов нет.
Прохладные пальцы коснулись вытянутой мной руки, и я неосознанно задержала дыхание. Искоса посмотрела на Эдгара, который сидел напротив и прикусила внутреннюю сторону щеки. Он снова выглядел расстроенным, смотрел на то, как его пальцы бегают по моей ладони и запястью. Задумчиво сверлил воздух перед собой и иногда тяжело вздыхал.