- Как она? – отстраненным голосом поинтересовался егерь.
- Спит, - Костик жестом указал на стол, - садись с нами, отец. Целый день не ел.
Усевшись за стол, каждый положил себе в тарелку горячий, ароматный картофель, Воронцов налил по рюмке. Никто не обронил ни слова.
- Деревня наша давно стоит, - заговорил вдруг Михалыч, крутя в руках наполовину наполненную рюмку, - третий век уж начала отсчитывать. Раньше, когда я был ребёнком, она была большая и шумная, на восемьдесят домов. Все держали скот, ухаживали за огородом. Летом грибы, ягоды, рыбалка– всё было. Этим жили и были счастливы. С малых лет отец учил меня, как с лесом обращаться.
«Хозяин зверя, грибов и мха, - часто повторял он, - везде есть. Всё видит и всё знает. Он в чаще высотой с самое высокое дерево, а если по полю идёт, то высотой с траву. Если делаешь в лесу неладное – выйдет из-под корня, из земли дряхлый старичок, да поправит тебя. Главное – не спорить с ним и выполнить наказ».
- А ты сам-то его видел? - ляпнул Костя. Воронцов, не ожидавший подобной глупости, пнул его под столом. Но Михалыча вопрос, похоже, не смутил.
- А ежели скажу, что видел, поверишь мне? - сурово сведенные на переносице брови напрочь отбили желание перебивать его рассказ.
Костя неопределённо пожал плечами. Выждав небольшую паузу, Михалыч продолжил.
- Может и видел, а может и нет. Но рос я в уважении к лесу. Отец рассказывал, что каждый год на Ерофея, хозяин в спячку зимнюю впадает, вместе с медведями. И перед спячкой лютый он – ветер гонит такой, что деревья ломает. Звери из лесу бегут, а человеку и подавно туда соваться не стоит. Каждый год, четвертого октября носили мы дары в лес, чтоб задобрить хозяина. Кто орехи, кто мёд, кто сало свиное. Оставляли у кромки леса, поясно кланялись и уходили домой. Сколько помню, в эту ночь неизменно в доме горела лампада в красном углу и мать с отцом до раннего утра читали молитвы, прося уберечь наш дом от немилости хозяина.
Когда мне было шестнадцать, пропал отец. Ушёл в лес и больше не вернулся. Мать плакала днями и ночами, отказывалась есть, сошла в лице. Тяжело в деревне без мужских рук. А через неделю разбудила она меня ночью. Хоть и давно это было, а та картина до сих пор перед глазами стоит. Бледная, исхудавшая мать, в одной ночной сорочке, коса распущена. Переступает босыми ногами в сенях и радостно мне так говорит: «Сыночек, я к папке пойду! Ты спи, не переживай, а я уж к нему пойду, зовёт он меня». Спросонок я не понял ничего, а когда утром проснулся в пустой хате, смекнул. Не вернется она уже.
Хоть и был я ещё мал, но делать было нечего. Чтобы не умереть с голоду, пришлось вести хозяйство самому. Местные женщины жалели меня. То на обед к ним в хату зазовут, то дров принесут, то помогут одежду подлатать. Каждая горестно называла меня сиротинушкой и норовила прижать да обогреть. Благодаря им я пережил первую зиму. А дальше уже было проще. Не забывая отцовские наказы, каждый год, на Ерофея, носил дары к лесу вместе с остальными жителями. Только теперь, рядом со свиным салом, я клал букетик засушенных васильков. Уж очень их любила моя мать.
Михалыч замолк. Шумно выдохнув, он одним махом влил в себя рюмку и прижал пальцами покрасневшие глаза. Мы молчали. Тишину нарушало лишь шумное дыхание Авдотьи из комнаты да лёгкое потрескивание поленьев в печи. Наконец Михалыч взял себя в руки.
- Долгие годы с того момента прошли. Многое менялось. Я встретил двадцать годов, женился, дочка у меня родилась, Василисой назвали. Умница да красавица росла, вся в мать. Бойкая девчушка. А потом пришла война и голод. Тяжёлые были времена. Урожая почти не было, а что было, отдавали на фронт солдат кормить. Скотину, ту, что сама не сдохла, поели.
Летом жили за счёт леса, а зимой туго приходилось. Схоронил жену тем годом. Не выдержала. Остались мы втроём – я, Васёна и Звездочка, кобыла моя. Да и та скоро пала. Мяса с неё вышло немного, кожа да кости, но месяц протянуть она нам дала. И тут, в самые лютые январские морозы заболела Васёна моя. Да не просто заболела, слегла чуть не при смерти, бредила. В деревне бежать было не к кому, ближайший фельдшер в райцентре. И он бы ничем не помог – лекарств дефицит. Уж какими отварами я её не поил, какие корешки не давал – ничего не помогало. Дочка угасала на глазах. Помогла мне тогда Авдотья, – кивнул Михалыч головой в сторону комнаты, – первая красавица на деревне. Молодая, высокая, чернобровая девка с толстой косой, перекинутой через плечо. Пришла она вечером в мой дом, посмотрела на Васенку и говорит: «Знаю я, Григорий Михайлович, как девочке помочь». А я, замученный голодом и горем, всю ночь глаз не сомкнувший, как обозлился, как будто бес меня одолел. Возьми, да и гаркни на неё: «Да что ты можешь знать?! Туеса малолетняя! Вчера ещё сиську мамкину сосала, а сегодня учить меня пришла! Своих детей нарожаешь, их лечи как хочешь!». А она меня успокаивает, да ласково так приговаривает: