- К Хозяину тебе идти нужно, помощи у него просить. Он не оставит, да не просто идти, а с дарами. Возьми хлеба, ещё еды какой, сходи на кроличью опушку с Васькой, посади её на пень, еду ей в руки отдай и громко, чтоб Хозяин услышал, попроси дочку подлечить. И уходи, не оборачиваясь. Ночь пережди, а утром дочку заберёшь здоровую.
Почесал я затылок, а делать нечего. Уже и так всё испробовал, хуже все равно не будет.
Заглянул в плошку – муки осталось на 2 раза, и то если делать по одной лепешке. Горсть гороха и два мешочка грибов – вот, собственно, и все запасы. Испёк две лепешки, взял мешочки с грибами, посадил Васену в телегу, взятую у Кузьмы, соседа, и повёз на кроличью поляну.
Ехал и думал, как же я её одну там оставлю? А ежели звери дикие? Разорвут ведь, почем зря разорвут. И что я слушал эту оголтелую Авдотью? Может, обманула она, а я, пень, поверил. Целых два раза хотел развернуться и увезти дочку домой. Укрыть теплым тулупом на лежанке и будь что будет. Как Бог даст. Но поворачивался на дочку, видел её бледное лицо и хрип, вырывавшийся из груди, и топились во мне все сомнения. Хозяин-батюшка точно поможет, он не оставит.
Чем ближе подходили к поляне, тем неспокойнее вела себя лошадь. Дыбилась, упрямилась, хрипела. А как стало видно поляну меж деревьев, встала и ни в какую не удалось её подвести поближе. Пришлось доставать Васену и нести на руках.
На кроличьей поляне было тихо. Если в лесу скакали белки, порой проносились зайцы и пели птицы, то здесь же ничего. Казалось, даже ветер не дул на этом пятачке земли. Постелил свой тулуп на землю, усадил в него дочку, дал ей в руки хлеб с грибами, завернул в пуховый платок потеплее и поцеловал в лоб. Кожа у нее была сухая, но очень горячая.
Встав во весь рост, громко сказал:
- Хозяин – батюшка, не оставь в горе. Одна она у меня родная душа, помоги. Вовек буду службу тебе нести, ежели дочка выздоровеет.
Ответом была тишина. Посмотрел на неё в последний раз, погладил по головке и, скорее отвернувшись, чтоб она не видела моих слёз, ушёл к телеге.
Как только я ступил с поляны в лес, налетел жуткий ветер. Он гнул деревья, выл и свистел.
Придерживая руками шапку, поторопился я к телеге. Ух и ветер, откуда он только мог взяться, на поляне ведь спокойно. И тут услышал то, отчего у меня похолодело внутри, а волосы зашевелились под шапкой. Я услышал вой. Первая мысль – волки. Я даже успел представить, как голодная стая хищно облизывается, окружает Васену и, единовременно набрасываясь, разрывает в клочья. Я не мог этого допустить, я им её не отдам. Но только попробовал развернуться и побежать к дочери, как резкий порыв ветра, бросившись в спину, сбил с ног. В ту же секунду вой сменился на дикий хохот, переходящим обратно во что-то среднее, между воем и детским плачем. Лошадь словно обезумела – вставала на дыбы, рвала узду, хрипела.
«Главное не оборачиваться», - вспомнил слова Авдотьи. Еле держась на ногах от страха и порывов ветра, я добрался до лошади и, развернув телегу и повел её в сторону деревни.
Ночь была тяжёлой. Сон так и не пришел, вместо него все время чудились какие-то тени, смотревшие в окно, слышался то вой, то хохот, пару раз показалось, что стучат в дверь. Я торопился открыть, читая. Отче Наш, моля, чтобы за дверью стояла живая и здоровая Васёна. Но за дверью никого не оказывалось. Думая, что почудилось, возвращался в дом, зажигал огарок свечи перед образами и продолжал молиться.
Как только забрезжил рассвет, снова услышал стук в дверь. На этот раз отчётливый, три громких стука. Перекрестившись, направился к двери. Но стоило открыть, обомлел – за дверью сидел волк. Огромный, с лоснящейся шерстью и необычайно яркими зелёными глазами. В пасти он держал мёртвую жабу. Хотел я дотянуться до ружья, висевшего в сенях, но не мог пошевелиться и оторвать взгляда от ярких зеленых огоньков его глаз. Но и волк стоял спокойно, словно не собирался нападать. Он просто стоял, держа огромную, мерзкую жабу в пасти. Сколько времени прошло - я даже не помню. И тут волк уверенным шагом приблизился к крыльцу и, не сводя с меня глаз, аккуратно положил жабу у ног. И только когда голова зверя была наклонена, заметил я в густой шерсти на его шее синюю ленточку. Точь-в-точь как у Васёны в косе. Волк медленно отошёл от крыльца, последний раз взглянул на меня и, развернувшись, направился к калитке, за которой вскоре скрылся.