Как только он пропал из виду, с меня словно спало оцепенение. наскоро обув валенки на босу ногу и схватив шапку, бросился к тропинке, ведущей в лес. Но не успел добежать до калитки, как замер, изумленный – по тропинке шла Васёна, живая и здоровая. Волосы ее были распущены, а на голове красовался венок из опавших листьев. Здоровый румянец и блестящие глаза говорили о том, что девочка полностью здорова, как будто и не болела вовсе. Увидев меня, она бросилась на шею. Обнимая её, я утирал ладонью слёзы, бежавшие из глаз, и мысленно благодарил Хозяина.
Васёна уперлась ладошками мне в грудь, вырывалась из объятий и заливисто смеясь.
- Тятя, пойдём в дом, ножки мёрзнут!
Перехватив ребёнка поудобнее, я занёс её в дом. Усадил на печь, укутал теплым платком, наказал никуда из дома не выходить, а сам бросился со всех ног к Авдотье.
- Милая, спасительница, - прямо с порога бросился в ноги – спаси тебя Бог за совет! Жива дочка, здорова!
Авдотья, мывшая посуду в тазу, от неожиданности выронила тарелку и та, упав на пол, со звоном разлетелась на мелкие осколки.
- Григорий Михайлович, встаньте! – бросилась она поднимать меня. Кое-как успокоив, выслушала рассказ чудесного спасения и, не сдержав радости, обняла.
- Я ведь говорила, Хозяин в беде не бросит. Будем жить, Григорий Михайлович, будем жить, - она утерла проступившие слёзы в уголках глаз, - идите к дочке, не оставляйте ее надолго одну. Мала она ещё. Только погодите, я хочу ей гостинец передать.
Авдотья скрылась за дверью кухни и через несколько минут вернулась, неся в руках что-то, завернутое в тряпку.
- Передайте ей, - сунула она свёрток в руки, - после болезни витамины нужны.
Развернув тряпку, я увидел несколько кедровых шишек, початок кукурузы и четыре картофелины.
- Спасибо, милая, - сунув гостинцы за пазуху, ещё раз поблагодарил Авдотью.
Дома, закинув картошку и кукурузу вариться, сгрёб остатки муки и вымешивал пресное тесто на пару лепешек. Васёна сидела за столом и болтала без умолку, отогревая отцовское сердце.
Закончив с приготовлением похлебки, разлил ароматную жидкость по плошкам и поставил на стол.
- Васён, чего не ешь? Тебе нужно поправляться после болезни.
- Папа, а можно Макуша с нами поест?
- Кто?
К этому дню в деревне почти не осталось людей. Мужчины, что помоложе да посильнее, ушли в годы войны на фронт. Гриша не пошёл, не отпустили его бабы. Мол мал ещё совсем, да и хоть какой-то помощник в деревне останется. Ушедшие так и не вернулись. Ни один. С тех пор деревня и начала редеть и вымирать, приходить в упадок. Сейчас остались только старухи, к которым изредка приезжают дети и внуки на лето. Да и тех половину выкосил голод и болезни. Осталось в деревне двенадцать домов, но никого нет с таким именем. Может кошка какая приблудилась, да Васёна её и приютила?
- Макуша, - повторила дочка и выжидательно смотрела на меня.
— Это кто такая? Кошечка?
Васёна подняла худую ручку к лицу и захихикала, прикрыв рот.
-Ты такой смешной, тятя. Макуша не может быть кошечкой, вот же она – и дочка протянула мне куклу, до этого незаметно лежавшую рядом с ней на лавке. Взял я её в руки и поднёс ближе к глазам, пытаясь рассмотреть.
Сплетенная из веток кукла мало походила на человека. Раскинув руки-ветки, она больше походила на неаккуратный крест. Только к рукам её были привязаны разноцветные ленточки. Я понял. Я всё понял. Макушей она могла стать только в детском сознании. В руках он держал оберег, фигуру Макошь – богини судьбы и матери урожая.
- Дочка, а где ты её взяла? - сама сделать точно не могла. Ей никто не рассказывал про богиню.
-Мне её дедушка дал, который меня из леса домой проводил.
- Дедушка? – удивился я.
-Да, старый-престарый такой, смешной. Он ко мне на полянке подошёл, когда ты уехал. Спросил, что я тут делаю. Я и сказала-болею, тятя меня лечиться привёз. А он так посмотрел на меня, говорит: «Как это болеешь? Дай-ка я посмотрю» и наклонился ко мне. Одной рукой лоб мой трогал, а вторую руку на макушку положил. И так мне хорошо стало, тять!
-Да не болеешь ты совсем, дитё, -сказал он, - ошибся твой папка, наверное, али выздоровела уже. Давай-ка я тебя домой провожу, нечего тебе здесь сидеть.
Взял он меня за руку, и мы пошли. Всю дорогу сказки рассказывал, истории разные про лесных зверят.
Устала я идти, проголодалась, но молчала. Ты же говорил, тять, что жаловаться некрасиво. Вот и шла тихо, а у самой уже ножки не поднимаются.