Поскольку Троцкий не подозревал о существовании тайного сговора и не пытался сколотить собственную группу в Политбюро или на другом уровне, ему пришлось отстаивать свою позицию только с помощью дискуссий — дискуссий, проходивших к тому же в узком кругу, среди нескольких человек, правивших страной. И, поскольку его идеи исходили из более широкой и на данный момент нереальной перспективы мировой революции, у него не было никаких шансов кого бы то ни было убедить. Троцкому оставалось взывать к тройке, связанной тайным договором, убеждая ее согласиться с различными общими фразами: о внутрипартийной демократии и прочих высоких материях. Повлиять на ее поведение он был бессилен.
Не очень-то красноречивому Сталину было на диво легко в открытую атаковать Троцкого. В своих более или менее искренних речах и статьях Троцкий более или менее правдиво изображал ужасное положение страны; Сталин имел полную возможность обвинять его в пессимизме и пораженчестве. Он даже мог изобразить полную неспособность Троцкого к маневрированию, как свидетельство жажды власти! Отказ Троцкого стать одним из заместителей Ленина легко было представить, как доказательство его непомерных амбиций. Стоило какому-нибудь предложению Ленина (прикованный к постели, он все еще работал) разойтись со взглядами Троцкого, как Сталин и его союзники распускали в партийных кругах слухи, что Троцкий выступает против Ленина.
Между тем Ленин, хотя и очень больной, намеревался дать Сталину бой по национальному вопросу — в связи с его произволом в Грузии. 5 марта 1923 года Ленин обратился к Троцкому (впервые с декабря 1922 года, когда он предлагал ему союз). Троцкий увидел, что Ленин взбешен даже больше, чем он думал. Ленин сказал, что он готовит против Сталина «бомбу» на предстоящем в апреле двенадцатом съезде; он просил Троцкого ничего не говорить об этом и отказаться от любых «гнилых компромиссов». Вдобавок Каменев сообщил Троцкому, что из-за грубого обращения Сталина с Крупской (которая собирала некоторые данные по грузинскому вопросу) Ленин направил Сталину письмо, в котором «порывал все личные отношения с ним». Крупская сказала Каменеву, что Ленин собирается «сокрушить Сталина политически».
Когда Каменев 6 марта явился к Троцкому с предложением мира, Троцкий сказал, что его вполне удовлетворило бы включение в доклад Сталина съезду пункта о том, что партия выступает против отжившего «великорусского шовинизма», плюс извинение перед Крупской и обещание исправиться. И тогда все будет хорошо.
Сталин немедленно ухватился за это рыцарское предложение; он опасался серьезной открытой атаки со стороны Ленина. Но как раз в это время, за месяц до открытия съезда, с Лениным случился очередной удар; после этого он до самой смерти в январе 1924 года почти лишился речи и был полностью парализован.
Троцкий целиком полагался на Ленина; он думал, что, даже если Ленин умрет, он всегда сможет предать гласности его подлинные взгляды, использовав личные ленинские записки.
Сталин, однако, отметил, что, поскольку он выполняет требование Троцкого, незачем вообще докладывать съезду о каких-либо разногласиях. Не лучше ли предоставить Политбюро решить, в какой форме и когда об этих разногласиях сообщить?
Короче говоря, зачем бороться, когда можешь и без того выиграть?
Этот миротворческий ход оказался до того удачным, что взгляды Ленина на отношение к национальным меньшинствам в Советском Союзе оставались неизвестными вплоть до 1956 года. Политбюро уже обладало достаточной силой, чтобы скрыть от партии важные взгляды своего вождя даже при его жизни!
На самом съезде Сталин еще больше перехитрил Троцкого: он заявил, что именно Троцкий, как «самый популярный член ЦК», должен выступить с политическим докладом, с которым раньше всегда выступал Ленин. Троцкий отказался, поскольку это могло выглядеть так, будто он занял место Ленина, и предложил, чтобы доклад сделал Сталин — как генеральный секретарь, то есть как бы официально. В свою очередь Сталин сказал, что это может быть неправильно понято; разыгрывая скромника, он в конце концов заставил Троцкого отказаться от вполне приемлемого шага.
Сам съезд выглядел довольно демократично; делегаты еще не превратились в марионеток, Троцкий снова оказался героем дня: по всей стране партячейки, профсоюзы, рабочие и студенческие коллективы слали приветствия съезду, и почти каждое приветствие упоминало Ленина и Троцкого, пренебрегая всеми прочими. Каменев никогда не был заметной фигурой; репутация Зиновьева в провинции угасла, а Сталин был почти неизвестен вне партийных кругов.
Троцкий сыграл роковую роль в ликвидации всяких слухов о разногласиях между членами Политбюро: Ленина с его «бомбой» на съезде не было, Троцкий был надежно убран с дороги. Это, однако, не помешало тройке распространять слухи о нем самом, о его ненасытных амбициях, о его тайном, но несомненном желании стать Бонапартом.
На том же двенадцатом съезде был установлен культ Ленина, этот и поныне краеугольный камень советской ортодоксии. Первым его практическим приложением было устранение Троцкого. Позиция тройки на съезде была предельно проста: они все — скромные ученики Ленина; Троцкий же, этот новичок, полон личных амбиций. В результате почести, воздаваемые умирающему вождю, вылились в атаку против Троцкого. Ослабив его позиции, Сталин, Зиновьев и Каменев стали хозяевами съезда. Первый фактически контролировал всю партийную структуру, а двое других служили украшением витрины и провозглашали то, что нужно было провозгласить! Уже сам факт, что Сталин руководил всей партийной машиной, вызывал определенное расположение к нему; Зиновьев, авторитет которого быстро падал, оказался мишенью многих критических стрел, выпущенных на съезде. Рядом со Сталиным, этим «скромным слугой партии», даже Зиновьев проигрывал!
На этом съезде, где Троцкий впервые столкнулся с фракционной интригой, все было разыграно по ставшей затем традиционной схеме. Схема эта демонстрирует главные причины падения его авторитета — падения, которое в рамках партии было почти мгновенным и маскировалось только тем ореолом, которым Троцкий был устойчиво окружен в глазах широкой публики. Победители в этой партийной схватке управились с ним с необычайной легкостью; трудно им было лишь сохранить внешнее уважение.
Вопреки предостережению Ленина Троцкий пошел на «гнилой компромисс» со Сталиным: ему разрешили выступить с официальным докладом от Политбюро по основному государственному вопросу — о централизованном экономическом планировании. Его взгляды по этому вопросу представляют некоторый исторический интерес; он предлагал проекты, забегающие далеко вперед, и в существовавшей ситуации это только усиливало его изоляцию.
Троцкий пытался рассмотреть экономическое планирование на широком историческом фоне и поэтому стал разрабатывать проблему первоначального социалистического накопления; его идеи были столь недоступны аудитории, а нарисованная им перспектива — так сурова, что он отпугнул даже своих сторонников. В советских условиях первоначальное социалистическое накопление означало попросту эксплуатацию рабочих. С характерной для него прямотой Троцкий представил эту мысль в столь грубой форме, что аудитория похолодела; вдобавок его сложные интеллектуальные построения делали выводы совершенно невнятными. Массовой аудитории трудно было переварить такое, например, замечание: «Могут возникнуть ситуации, когда правительство вообще не будет платить вам жалованье или будет платить только половину, а второй половиной вы, рабочие, должны будете авансировать государство».