— Безнадежно?
— Да. Винт нужно менять, — обескураженно ответил пилот.
— Тогда передайте эту шифровку Жиганску. Пусть молнируют дальше.
— Не могу.
— Как не можете? — тихо переспросил Яковлев, не веря своим ушам.
— Рация вышла из строя. Как видно, аккумуляторы повредило, — виновато пояснил пилот. От мороза лицо его совсем побурело. «Черт! Называется, помог человеку!»
Не теряя ни минуты, Яковлев бросился обратно в поселок. Но ни совхоз, ни сельсовет не имели радиосвязи. Оставалось одно — мчаться двести километров на собаках.
— Две лучшие нарты с упряжками! — приказал Яковлев, впервые предъявив служебное удостоверение председателю сельсовета. — Лучших каюров!
Короткий день кончился. В стылом неподвижном воздухе плавали невесомые иглы инея. Завяли дымки печных труб над завьюженными крышами изб. По темному небу пробегали первые сполохи северного сияния. Тоскливо, как по покойнику, выли псы, подняв кверху по-волчьи острые морды.
— Однако ночевать надо, — нерешительно сказал председатель сельсовета, показывая на термометр. Спиртовой столбик упал до пятидесяти градусов.
— Нет, выезжать немедленно! — твердо распорядился Яковлев.
«Тах, тах, собачки!»
По небу бесшумно перекатывались широкие многоцветные полосы северного сияния. Ярко горели мохнатые озябшие на морозе звезды. А внизу, по хрустящему сухому насту, укрывшему закоченелую землю, во весь дух неслись две собачьи упряжки. На первой нарте сидели каюр и Яковлев. Вторая упряжка, привязанная сзади, предназначалась на крайний случай. Пускаясь в такую ответственную поездку, майор не мог рисковать.
— Улахан мороз! Шибко большой! — проговорил каюр, плотнее запахивая меховой сакуль.
На Яковлеве также были меховые чулки, оленьи унты, две теплые фуфайки и поверх всего малица шерстью внутрь. С якутским морозом шутить не приходилось!
Первые десять километров проехали молча, не слезая с нарт. Потом, когда холод проник даже под малицу, майор, а вслед за ним и каюр, все чаще начали соскакивать с нарт. Придерживаясь за их задок, люди делали короткую пробежку, насколько позволяло дыхание, и опять вскакивали на нарты, хватая ртом обжигающий воздух.
— Тах, тах, собачки! — погонял каюр упряжку, хотя животные и так мчались стремглав, не жалея сил, будто понимая важность момента.
На втором десятке километров пришлось объезжать большую марь. Ее полуметровые кочки переломали бы ноги собакам. Выбравшись снова на твердую дорогу каюр затянул длинную песню, но скоро, закашлявшись, умолк.
— Капсе, дагор! Говори, друг, — перевел свои слова каюр. Ему наскучило молчание седока. — Зачем ночью ехал?
— Быстро надо, дагор, — ответил майор. — Плохой люди поймай.
Яковлеву казалось, что каюр лучше поймет его, если он будет изъясняться на таком ломаном языке.
С десяток километров каюр ехал молча. Как видно, он размышлял про себя, где могли спрятаться в этих безбрежных снегах плохие люди и что они сделали нюче-русским, если их приходится так быстро ловить, ехать из-за этого в пятидесятиградусный мороз ночью.
Временами Яковлеву начинало казаться, что они едут слишком медленно, и тогда он касался плеча каюра. Понимая нетерпение пассажира, каюр приподнимался на нартах:
— Тах, тах, собачки! Вперед, Рыжий!
Вожак, умный пес с рыжей подпалиной на широкой сильной груди, повизгивая от желания услужить хозяину, еще прибавлял ходу, увлекая за собой всю упряжку.
Но собаки заметно устали от бешеного бега. На подъемах люди соскакивали, бежали рядом, помогая им тащить легонькие нарты, подбадривая их возгласами. Однако и это уже не могло вдохнуть в животных бодрость. В двадцати километрах от Жиганска они находились на пределе своих сил. Только Рыжий все еще держался молодцом. Его сильные лапы, как стальные пружины, сгибались и разгибались, неутомимо взрывая снег.
Пересаживаясь с одной упряжки на другую, чтобы дать отдых животным, люди быстро подвигались вперед. До Жиганска оставалось едва десять километров, когда случилась беда. Собаки не учуяли предательски замаскированной полыньи на льду маленькой речки, по которой бежали упряжки, и передние животные провалились в воду. К счастью, каюр вовремя затормозил нарты, и собак удалось вытащить. Рыжий громко лаял, будто негодуя на оплошность передней упряжки и ее вожака.
Хуже было то, что, помогая спасать упряжку, Яковлев сильно промочил ноги. Остановиться и развести костер, чтобы обсушиться, означало потереть не меньше часа.