- Ускакала пигалица...
- Так нельзя говорить про хозяйку, - внушал ему Илья, стараясь не улыбаться.
- Какая она хозяйка? - протестовал Гаврик. - Придёт, натрещит и ускачет... Хозяин - вы.
- И она... - слабо возражал Илья, любивший солидного и прямодушного мальчонку.
- А она - пигалица... - не уступал Гаврик.
- Вы не учите мальчика, - говорила Автономова Илье, - и вообще... я должна сказать, что за последнее время всё у нас идёт как-то... без увлечения, без любви к делу...
Лунёв молчал и, ненавидя её всей душой, думал:
"Хоть бы ты, анафема, ногу себе вывихнула, прыгая тут..."
Он получил письмо от дяди и узнал, что Терентий был не только в Киеве, но и у Сергия, чуть было не уехал в Соловки, попал на Валаам и скоро воротится домой.
"Вот ещё удовольствие, - с досадой подумал Илья. - Наверно, со мной захочет жить..."
Явились покупатели, а когда он занимался с ними, вошла сестра Гаврика. Устало, едва переводя дыхание, она поздоровалась с ним и спросила, кивая головой на дверь в комнату:
- Там - вода есть?
- Сейчас подам! - сказал Илья.
- Я сама...
Она прошла в комнату и осталась там до поры, пока Лунёв, отпустив покупателей, не вошёл к ней. Он застал её стоящей пред "Ступенями человеческой жизни". Повернув голову навстречу Илье, девушка указала глазами на картину и проговорила:
- Какая пошлость...
Лунёв почувствовал себя сконфуженным её замечанием и улыбнулся, чувствуя себя в чём-то виноватым, но, прежде чем он успел спросить у неё объяснения, она ушла...
Через несколько дней она брату принесла бельё и сделала ему выговор за то, что он слишком небрежно относится к одежде, - рвёт, пачкает.
- Ну-ну, - строптиво сказал Гаврик, - поехала. Меня хозяйка всегда кусает, да ты ещё будешь теперь!..
- Что он - очень шалит? - спросила гимназистка Илью.
- Не больше, сколько умеет... - любезно ответил Лунёв.
- Я - совсем смирный, - отрекомендовался мальчик.
- Язычок у него длинноват, - сказал Илья.
- Слышишь? - спросила Гаврика сестра, нахмурив брови.
- Ну и слышу, - сердито отозвался тот.
- Это ничего... - снисходительно заговорил Илья. - Человек, который хоть огрызнуться умеет, всё же в выигрыше против других... Другого бьют, а он молчит, и забивают его, бессловесного, в гроб...
Девушка слушала его слова, а на лице её явилось что-то вроде удовольствия. Илья заметил это.
- Что я вас хочу спросить, - сказал он и немножко смутился.
- Что?
Она подошла почти вплоть к нему, глядя прямо в его глаза. Взгляда её он не мог выносить, опустил голову и продолжал:
- Вы, понял я, торговцев не любите?
- Да!..
- За что?
- Они живут чужим трудом... - отчётливо объяснила девушка.
Илья высоко вскинул голову и поднял брови. Эти слова не только удивляли, но уже прямо обижали его. А она сказала их так просто, внятно...
- Это - неправда-с, - громко объявил Лунёв, помолчав.
Теперь её лицо вздрогнуло, покраснело.
- Сколько стоит вам вон та лента? - сухо и строго спросила она.
- Эта?.. Семнадцать копеек аршин...
- Почём продаёте?
- Двадцать...
- Ну вот... Три копейки, которые берёте вы, принадлежат не вам, а тому, кто ленту работал. Понимаете?
- Нет! - откровенно сознался Лунёв.
Тогда в глазах девушки вспыхнуло что-то враждебное ему. Он ясно видел это и оробел пред нею, но тотчас же рассердился на себя за эту робость.
- Да, я думаю, вам не легко понять такую простую мысль, - говорила она, отступив от прилавка к двери. - Но - представьте себе, что вы рабочий, вы делаете всё это...
Широким жестом руки она повела по магазину и продолжала рассказывать ему о том, как труд обогащает всех, кроме того, кто трудится. Сначала она говорила так, как всегда, - сухо, отчётливо, и некрасивое лицо её было неподвижно, а потом брови у ней дрогнули, нахмурились, ноздри раздулись, и, высоко вскинув голову, она в упор кидала Илье крепкие слова, пропитанные молодой, непоколебимой верой в их правду.
- Торгаш стоит между рабочим и покупателем... он ничего не делает, но увеличивает цену вещи... торговля - узаконенное воровство.
Илья чувствовал себя оскорблённым, но не находил слов, чтоб возразить этой дерзкой девушке, прямо в глаза ему говорившей, что он бездельник и вор. Он стиснул зубы, слушал и не верил её словам, не мог верить. И, отыскивая в себе такое слово, которое сразу бы опрокинуло все её речи, заставило бы замолчать её, - он в то же время любовался её дерзостью... А обидные слова, удивляя его, вызывали в нём тревожный вопрос: "За что?"
- Всё это - не так-с! - громким голосом прервал он её наконец, ибо почувствовал, что больше уже не может безответно слушать её речь. - Нет... я не согласен!
В груди его вскипало бурное раздражение, лицо покрылось красными пятнами.
- Возражайте! - спокойно сказала девушка, садясь на табурет, и, перебросив свою длинную косу на колени себе, она стала играть ею.
Лунёв вертел головой, чтоб не встречаться с её недружелюбным взглядом.
- И возражу! - не сдерживаясь больше, крикнул он. - Я... всей жизнью возражу!! Я... может быть, великий грех сделал, прежде чем до этого дошёл...
- Тем хуже... Но это не возражение... - сказала девушка и точно холодной водой плеснула в лицо Ильи. Он опёрся руками о прилавок, нагнулся, точно хотел перепрыгнуть через него, и, встряхивая курчавой головой, обиженный ею, удивлённый её спокойствием, смотрел на неё несколько секунд молча. Её взгляд и неподвижное, уверенное лицо сдерживали его гнев, смущали его. Он чувствовал в ней что-то твёрдое, бесстрашное. И слова, нужные для возражения, не шли ему на язык.
- Ну, что же вы? - хладнокровно вызывая его, спросила она. Потом усмехнулась и с торжеством сказала: - Возражать мне нельзя, потому что я сказала истину!
- Нельзя? - глухо переспросил Лунёв.
- Да, нельзя! Что вы можете возражать?
Она снова улыбнулась снисходительной улыбкой.
- До свиданья!
И ушла, подняв голову ещё выше, чем всегда.
- Это пустяки! Неверно-с! - крикнул Лунёв вслед ей. Но она не обернулась на его крик.
Илья опустился на табурет. Гаврик, стоя у двери, смотрел на него и, должно быть, был очень доволен поведением сестры, - лицо у него было важное, победоносное.
- Что смотришь? - сердито крикнул Лунёв, чувствуя, что этот взгляд неприятен ему.