- Как ты с названным братом живёшь? - спросил Илья, когда Яков прокашлялся. Тот, задыхаясь, поднял своё синее с натуги лицо и ответил:
- Он с нами не живёт: начальство не велит ему... Дескать - трактир... Он... барином держится...
Яков понизил голос и с грустью продолжал:
- Книгу-то помнишь? Ту?.. Отнял он её у меня... Говорит - редкая, больших, дескать, денег стоит. Унёс... Просил я его: оставь! Не согласился...
Илья захохотал. Потом товарищи начали пить чай. Обои в комнате потрескались, и сквозь щели переборки из трактира в комнату свободно текли и звуки и запахи. Всё заглушая, в трактире раздавался чей-то звонкий, возбуждённый голос:
- Митрь Николаич! Не перетолковывай ты мои честные слова на жульнический манер!
- Читаю я теперь, брат, одну историю, - говорил Яков, - называется "Юлия, или подземелье замка Мадзини"... Очень интересно!.. А ты как по этой части?
- Наплевать мне в это подземелье! Сам невысоко живу над землёй-то... угрюмо ответил Лунёв.
Яков участливо взглянул на него и спросил:
- Али тоже что-нибудь неладно?
Лунёв думал - рассказать Якову про Машу или не надо? Но Яков сам заговорил кротким голосом:
- Ты вот всё того, Илья... ершишься, злобишься... Ну, напрасно это, по-моему. Видишь ли, никто ни в чём не виноват!
Лунёв пил чай и молчал.
- И ведь "коемуждо воздастся по делом его" - это верно! Примерно, отец мой... Надо прямо говорить - мучитель человеческий! Но явилась Фёкла Тимофеевна и - хоп его под свою пяту! Теперь ему так живётся - ой-ой-ой! Даже выпивать с горя начал... А давно ли обвенчались? И каждого человека за его... нехорошие поступки какая-нибудь Фёкла Тимофеевна впереди ждёт...
Илье стало скучно слушать, - он нетерпеливо двинул свою чашку по подносу и вдруг неожиданно для самого себя спросил товарища:
- Ты теперь чего ждёшь?
- Откуда? - широко раскрыв глаза, тихим голосом молвил Яков.
- Ну из... от... впереди - чего ждёшь? - резко повторил Илья свой вопрос.
Яков молча опустил голову и задумался.
- Ну? - вполголоса сказал Илья, ощущая в сердце жгучее беспокойство и желание уйти скорее из трактира.
- Что мне ждать? - тихонько и не глядя на него, заговорил Яков. Ждать... нечего! Помру... вот и всё.
Он вскинул голову и с тихой, довольной улыбкой на измученном лице продолжал:
- Голубые сны вижу я... Понимаешь - всё будто голубое... Не только небо, а и земля, и деревья, и цветы, и травы - всё! Тишина такая... Как будто и нет ничего, до того всё недвижимо... и всё голубое. Идёшь будто куда-то, без усталости идёшь, далеко, без конца... И невозможно понять есть ты или нет? Очень легко... Голубые сны - это перед смертью.
- Прощай! - сказал Лунёв, вставая со стула.
- Куда ты? Посиди!
- Нет, прощай!
Яков тоже встал.
- Ну... иди!..
Лунёв стиснул его горячую руку и молча уставился в лицо ему, не зная, что сказать товарищу на прощанье. А сказать что-то такое хотелось, так хотелось, что даже сердце щемило от этого желания.
- А Машутка-то? Тоже... слышь, пло-охо живёт... - грустно сказал Яков.
- Да...
- Видно, всем нам - одна судьба... Тебе тоже - тяжело, а?
Яков говорил и улыбался слабой улыбкой. И звук его голоса, и слова речей - всё в нём было какое-то бескровное, бесцветное... Лунёв разжал свою руку, - рука Якова слабо опустилась.
- Ну, Яша, прости...
- Бог простит! Заходи?
Илья вышел, не ответив.
На улице ему стало легче. Он ясно понимал, что скоро Яков умрёт, и это возбуждало в нём чувство раздражения против кого-то. Якова он не жалел, потому что не мог представить, как стал бы жить между людей этот тихий парень. Он давно смотрел на товарища как на обречённого к исчезновению. Но его возмущала мысль: за что измучили безобидного человека, за что прежде времени согнали его со света? И от этой мысли злоба против жизни - теперь уже основа души - росла и крепла в нём.
Ночью ему не спалось. В комнате, несмотря на открытое окно, было душно.. Он вышел на двор и лёг на землю под вязом, у забора. Лёжа на спине, он смотрел в ясное небо и чем пристальнее смотрел, тем больше видел в нём звёзд. Млечный путь серебристой тканью разостлался по небу от края до края, - смотреть на него сквозь ветви дерева было приятно и грустно. В небе, где нет никого, сверкают звёзды, а земля... чем украшена? Илья прищуривал глаза - тогда казалось, что ветви поднимаются выше и выше. На голубом, усеянном яркими звёздами бархате небес чёрные узоры листвы были похожи на чьи-то руки, простёртые к небу в попытке достичь его высот. Илье вспоминались голубые сны товарища, и пред ним вставал образ Якова, тоже весь голубой, лёгкий, прозрачный, с яркими и добрыми, как звёзды, глазами... Вот: жил человек, и его замучили за то, что он смирно жил... А мучители живут, как хотят...
Сестра Гаврика стала ходить в лавочку Лунёва почти каждый день. Она являлась постоянно озабоченная чем-то, здороваясь с Ильёй, крепко встряхивала его руку и, перекинувшись с ним несколькими словами, исчезала, оставляя после себя что-то новое в мыслях Ильи. Однажды она спросила его:
- Вам нравится торговать?
- Не так, чтобы - очень, - пожимая плечами, ответил Лунёв. - Однако надо чем-нибудь жить...
Она внимательно посмотрела в его лицо серьёзными глазами своими, её лицо как-то ещё больше выдвинулось вперёд.
- А вы не пробовали жить каким-нибудь трудом? - спросила девушка.
Илья не понял её вопроса:
- Как вы сказали?
- Вы работали когда-нибудь?
- Всегда. Всю жизнь. Вот - торгую... - с недоумением ответил Лунёв.
Она улыбнулась, - и в улыбке её было что-то обидное.
- Вы думаете - торговля труд? Вы думаете - это всё равно? - быстро спросила она.
- А как же?
Глядя на её лицо, Лунёв чувствовал, что она говорит серьёзно, не шутит.
- О нет, - снисходительно улыбаясь, продолжала девушка. - Труд - это когда человек создаёт что-нибудь затратой своей силы... когда он делает... тесёмки, ленты, стулья, шкафы... понимаете?
Лунёв молча кивнул головой и покраснел: ему было стыдно сказать, что он не понимает.
- А торговля - какой же труд? Она ничего не даёт людям! - с убеждением сказала девушка, пытливо разглядывая лицо Ильи.
- Конечно, - медленно и осторожно заговорил он, - это вы верно... Торговать не очень трудно... кто привык... Но только и торговля даёт... не давала бы барыша, зачем и торговать?
Она замолчала, отвернулась от него, заговорила с братом и скоро ушла, простившись с Ильёй только кивком головы. Лицо у неё было такое, как раньше, - до истории с Машей, - сухое, гордое. Илья задумался: не обидел ли он её неосторожным словом? Он вспомнил всё, что сказал ей, и не нашёл ничего обидного. Потом задумался над её словами, они занимали его. Какую разницу видит она между торговлей и трудом?
Он не мог понять, отчего у неё такое сердитое, задорное лицо, когда она добрая и умеет не только жалеть людей, но даже помогать им. Павел ходил к ней в дом и с восторгом нахваливал её и все порядки в её доме.
- Придёшь это к ним... "А, здравствуйте!" Обедают - садись обедать, чай пьют - пей чай! Простота! Народищу всякого - уйма! Весело, - поют, кричат, спорят про книжки. Книжек - как в лавке. Тесно, толкаются, смеются. Народ всё образованный - адвокат там один, другой скоро доктором будет, гимназисты и всякие эдакие фигуры. Совсем забудешь, кто ты есть, и тоже заодно с ними и хохочешь, и куришь, и всё. Хороший народ! Весёлый, а сурьёзный...
- Меня вот, небойсь, не позовёт... - сумрачно сказал Лунёв. Гордячка...
- Она? - воскликнул Павел. - Я тебе говорю - простота! Ты зову не жди, а вали прямо... Придёшь и - кончено! У них всё равно как в трактире, ей-богу! Свободно... Я тебе говорю - что я против их? Но с двух раз - свой человек... Интересно! Играючи живут...
-- Ну, а Машутка как? - спросил Илья.
- Ничего, отдышалась немного... Сидит, улыбается. Лечат её чем-то... молоком поят... Хренову-то попадёт за неё!.. Адвокат говорит - здорово влепят старому чёрту... Возят Машку к следователю... Насчёт моей тоже хлопочут, чтобы скорее суд... Нет, хорошо у них!.. Квартира маленькая, людей - как дров в печи, и все так и пылают...