— Что?
— Я люблю Ружицкого! — сказала она, виновато потупившись.
Он рассмеялся.
— Ну и прекрасно! — воскликнул Иван. — Люби себе его на здоровье!
— Ты ведь не будешь презирать меня, правда? — она снова заплакала.
— С чего это я должен тебя презирать!
— Мы в воскресенье расписались! — сказала Марта.
— Поздравляю! — он словно предчувствовал такое разрешение. Ружицкий был без ума от Марты в последние дни. — Марта, — продолжил Иван, — ваше решение великолепно! Он на редкость способный и дельный человек!
— Он великий! — воскликнула Марта.
— Положим, он не так уж велик! — рассмеялся Иван. — Но действительно может сделать чудеса… если ты сумеешь ему помочь!
— Я сделаю все для него! — торжественно и звонко сказала она. — Если потребуется, я умру за него!
Ему вдруг сразу стало как-то грустно. Он привык к ней, к ее детским выходкам, страстному стремлению к большому, иллюзорному, к ее теплоте…
Она поняла.
— Ну, солдат! Пожелай мне чего-нибудь! — тогда, во время первой их встречи, она просила его о том же.
Он поцеловал ее и проводил до улицы. Марта побежала по покрытому снегом тротуару сияющая, счастливая… Все походило на правду.
А в лаборатории Ружицкий попросил Ивана простить его. Он был очень забавен, непрестанно повторял «…за то, что произошло», «за то, что произошло…»
Иван рассказывает друзьям про роман Марты и Ружицкого.
— Они очень подходящие натуры, — замечает он.
— Браво, профессор! — восклицает Сашо.
Младен говорит о своей работе. Пока что все идет хорошо, но, по всей вероятности, ему придется переехать на другой завод…
Оба подпрыгивают.
— Это почему же?
— Перспективы! — заявляет он. — Здесь они ограничены…
Друзья подозрительно смотрят на него.
— Конечно, может быть, не так скоро… — однако он покраснел.
— А Виолетта? Как Виолетта? — спрашивает Иван.
Младен смущается.
— Все такая же…
— Я не спрашиваю тебя, какая она, а докуда дошли ваши отношения?
— Докуда они могут дойти! — удивляется Младен. — Мы друзья такие же, какими были!
Иван не верит этому. Сашо меняет тему. Спрашивает о том, что его больше всего интересует.
— Данче работает?
— Да, в том же цехе! Она развелась с тем болваном и живет у матери. — Младен охотно рассказывает про положение дел у Данче и хвалит ее поведение. — Вообще, она прекрасный человек! — заключает он.
Сашо молчит.
Иван расспрашивает Младена о некоторых товарищах по роте. «Без пяти двух», Стоиле… Младен осведомлен о всех.
— Слушай, — между прочим, говорит Иван. — Нам обоим негде жить. Можно нам остановиться у тебя! Временно! Как устроимся, сразу же уберемся.
— Конечно! — отвечает Младен.
— Спасибо, — говорит Иван. — Я никогда не сомневался, что ты не откажешься нас принять! Не будет ли у тебя каких-либо неприятностей с хозяйкой?..
— С хозяйкой? И спрашивать-то ее не буду! — отвечает Младен. — Чувствуйте себя, как дома.
— Браво, Младен! — восклицает Сашо. — Пойду куплю еще бутылку! Дай деньги, профессор!
Иван делает ему знак сесть на место.
— Будем жить дружно, — говорит он, — мы мужчины! Еще когда мы служили, я всегда мечтал о дне, когда мы останемся втроем и поживем вместе. Жалко было расставаться! Давай сделаем так, чтобы мы всегда были вместе!
Он пытается нарисовать воображаемую картину их будущей жизни. И ему кажется, будто то, что он говорит, неубедительно и фальшиво по сравнению с простым и ясным чувством, которое излучают их лица.
Сашо слушает его, растянув рот до ушей — наверное, уже задумал какую-нибудь очередную проделку.
Младен молчаливо улыбается. Словно в нем не осталось ничего скрытого, затаенного.
Сашо вскакивает.
— А помните, когда… — давно забытый случай… рота… наряд… мы втроем…
— А помните?.. — спрашивает в свою очередь Младен и рассказывает другую историю…
— Нет, не так было! — прерывает его Сашо.
А Иван думает, было ли все это так, как рассказывает Младен, или нет, сейчас это не имеет ровно никакого значения.
Важно другое. Они снова вместе.
27
Удивительны женщины, когда они к тому же матери.
Первая смена кончает работу в четыре. За несколько минут до этого к заводским воротам прибывает Сашо. Он снова одет в солдатскую форму — ботинки начищены до блеска, пилотка сдвинута набекрень. Откуда он взял форму, как сумел самочинно мобилизоваться — это остается в тайне.