«Они опьянены друг другом!» — думает он.
— Пошел?
Аппарат загудел.
— Пошел! — отвечает Марта. — Смотри!
Раствор булькает. Проводники потрескивают от высокого напряжения.
— Меня придают к тебе! — говорит Иван химику. — С завтрашнего дня ты мой начальник!
Ружицкий сияет. Это сообщение как-никак представляет его в выгодном свете перед Мартой, и бедный химик не может скрыть своей радости. Суета остается суетой.
— Очень рад! — говорит он. — Я давно хотел вместе с тобой работать! Мне так был нужен физик! — Ружицкий не может не поиграть в большого ученого, которому нужен целый штаб помощников.
— Ну, шеф, — продолжает прежним тоном Иван. — Что прикажешь делать завтра?
— Проверишь все физические измерения, проверишь вычисления, используем некоторые физические методы… — Ружицкий сразу же увлекается и возлагает на Ивана задачи, которых ему хватило бы на всю жизнь.
Он говорит около десяти минут. Иван слушает его с огорчением. Но Марта готова его слушать хоть весь день.
— Хорошо! — прерывает его Иван. — Завтра буду!
— Приходите и вы! — говорит Ружицкий Марте.
— Непременно! — обещает она. — Вы мне очень понравились!
Еще в коридоре Марта спешит поделиться своими впечатлениями о химике.
— Это замечательный человек! — спешит заявить она.
Иван ожидал по меньшей мере — «великий».
— Да, толковый парень! — он рассказывает ей некоторые подробности о Ружицком. — Иногда мне кажется, что он просто помешанный! Он отдается своим идеям до последней клетки! Просто сам превращается в идею!
— Но ведь это прекрасно! — восклицает она. — Все во имя одной цели! Это сила! Наверное, так одержаны самые большие победы в науке! Наверное…
— Да! — прерывает он ее излияния. — Где будем обедать?
— Где хочешь! — отвечает Марта и снова заговаривает о Ружицком.
Иван думает:
«Что в сущности привлекает ее больше? Подлинное содержание работы Ружицкого, его деятельность или поэтический туман, которым они окутаны? Ах, этот туман романтики, героики, сентиментальности, мистики…»
Ему приходит в голову мысль, что Марта никогда бы не радовалась так своим собственным достижениям (если бы они у нее были), как чужим — Ружицкого, или какого-либо другого будущего кумира. Такова уж ее натура!
Дует холодный, зимний ветерок. Летят снежинки, а Марта идет в расстегнутом пальто.
— Как это прекрасно! — говорит она. — Всю жизнь мечтала об этом! Непременно буду учиться! — и она вслух строит планы, которые начинаются университетом и кончаются институтской лабораторией.
Обедают в ближайшем ресторане и снова возвращаются домой.
Она бросает пальто на кровать, снимает туфли и лезет на шкаф с книгами. Роется, вынимает одни, просматривает другие. На ее хорошеньком личике появляется выражение недоумения.
Иван использует время, чтобы записать в блокноте то, что после обеда ему предстоит сделать, чтобы завтра не заниматься этим. Мелкие дела.
— А, может быть, двинуться на другой неделе! — говорит он себе.
Думает, что ему будет совсем неплохо у капитана.
К нему подходит Марта.
— Ты будешь работать у Ружицкого как его подчиненный? — спрашивает она, очевидно желая выяснить что-то другое.
— Да.
— И он будет руководить твоей работой?
— Да.
— А почему ты не начнешь самостоятельную работу? — она ласково улыбается. — Почему ты не руководишь кем-нибудь?
— Пока что это важнее! — говорит он, решая не сообщать ей о своем отъезде.
— Ах, почему ты не такой, как он! — чистосердечно восклицает она, оставляет книги и обеими руками обвивает его шею. — Почему?
— Потому что это я! — отвечает он, разнеженный теплом ее обнаженных рук.
— Как бы я хотела, чтобы и ты был таким, как он! Особенным! Чтобы второго, как ты, не было! И все восхищались тобой! — она его целует. — Хочу, чтобы ты стал большим человеком! Потому, что я люблю тебя!
Ее движения совсем кружат ему голову. Он отвечает и на ее ласки, и на ее поцелуи. Она продолжает нашептывать какие-то слова. Иван снова видит глубину ее глаз, разгорающиеся в них огоньки, чувствует их тепло и теплоту всего, что принадлежит ей.
— Нет! Нет! — шепчет она, когда он поднимает ее на руки и уносит туда, где все начинается или кончается.
24
Они говорили о том, что я должен дать. А я думал о том, что должен взять.
Теперь все это там, на темно-красной плюшевой скатерти, из-под краев которой высовываются грубые ботинки секретаря. Ботинки подбиты железными подковками, как у солдат, с крепкими сыромятными шнурками. Наверное они теплые и удобные, только в них нельзя пойти в гости или в театр. Они годятся для работы, похода, фронта. И вполне подходят к партийному собранию, которым руководит секретарь.