- Что скажешь? – обратился к нему Оскар.
Том пожал плечами, но ответил:
- Хорошо.
- Тебя устраивает такой вариант?
- Да, это… хорошо, - просто верх красноречивости.
Но как блистать ораторским мастерством и разнообразной красотой фраз, когда внутри выжженная кислотными дождями пустыня с лишь одной полной жизни мыслью: «Всё это не имеет значения»?.. Шулейман не пропустил его состояние, некоторое время смотрел внимательно из-под слегка сведённых бровей и подметил:
- Ты переживаешь.
- Я не могу не переживать.
- О да, это про тебя, - усмехнулся Оскар.
Том отвёл взгляд, снова заглянул в список и повторил:
- Всё?
- Да. Теперь самый важный момент и главный вопрос – которая из этих причин дала раскол?
В первую секунду Том удивился, но затем, ещё раз посмотрев на записанные каллиграфическим почерком пункты, сказал:
- Ни одна.
- Не пытайся солгать, что всё это неправда. Ты сам подтвердил, что эти моменты имеют место быть, - осадил Тома Шулейман.
- Это правда. Та же охрана угнетала меня, потому что я не мог больше свободно гулять, мне так казалось, но всё это уже не актуально. Я не выходил на улицу потому, что не успел, а не потому, что мне было плохо. Не успел влиться в перестроенную прежнюю жизнь, потому что мы уехали и застряли в Швейцарии. Дело не в чём-то, а во мне: я медлительный, увязающий, если у меня не вспыхивает энтузиазм и мне не дать пинка, я могу долго-долго сидеть на месте.
- Окей, с охраной разобрались, отметаем. Но остаются другие причины – которая из них? – твёрдо задал вопрос Оскар. – Ты должен знать.
- Никакая, - качнув головой, немного иначе повторил Том.
- Как это? У раскола должна быть причина – причина, которую можно исправить.
- А её нет, - скорбно заключил Том. – Об этом я тебе и говорил. Всё не так, как я думал.
- Ты уверен? – спросил Оскар через паузу, потребовавшуюся за переваривание поступившей информации, на решение, доверяет ли он ей.
- Я бы знал, будь какая-то причина, с которой моя психика снова не смогла справиться.
Том звучал более чем убедительно, он тоже умел виртуозно лгать – потому что искренне верил в собственные слова. Верил, что ничего из изложенных причин (в том числе брак, который Оскар не озвучил, но Том помнил, что раньше он был в списке) не стало причиной нового раскола, потому что ни одна из них не была тем же, что подвал; потому что у расстройства нет того большого смысла, в который верил, оно не излечит само себя и могло проявиться на пустом месте, поскольку никуда не исчезало. Верил, что ничего не поможет, ничего не спасёт.
- Получается, ты утверждаешь, что Джерри дурил мне голову, и всё это не причины, причины вообще нет? – спросил Шулейман.
- Причины нет, - подтвердил Том и сел на покинутый ранее диван, поставив локти на бёдра и снова сцепив руки в замок.
- Ладно, разберёмся, - сказал Шулейман, будто дав обнадёживающее слово, коим его высказывание и являлось, и по его тону, его виду ощущалось, что он на самом деле не бросит ни из-за болезни, ни наедине с ней.
Не поднимая глаз, Том кивнул якобы в знак согласия. Ему стало горше от того, что теперь молчит ещё об одном. Молчит о том, что на самом деле все причины из списка были актуальны до последнего, пока не случился рецидив болезни, затмивший все иные проблемы, сделавший их незначительными и смешными; о том, что в браке страдал от кольца на пальце и непонимания, как быть в узах, которые оно символизирует, и не мог об этом поговорить, до сих пор не может; о том, что не отказался от идеи разрыва. Настолько паршиво было, что сам в себе захлёбывался, потонул с головой и травился полной тины гнилой ядовитой водой. Но не мог поступить иначе.
Оскар сказал, что не бросит, и Том верил ему. Они могли бы всю жизнь, до смертного одра прожить так – так, как жили, разбираясь с его расстройством, ища выходы и не признавая поставленный на полноценной жизни крест. Но Том этого не хотел. Это будет не жизнь, а топтание на месте, танцы на зыбучих песках, неизменно, незаметно затягивающих туда, где нет движения, самой жизни нет. Никакого прогресса, никакой полноценной семьи с детьми, их продолжением. Ничего, кроме того, что у них было. Его жизнь – болото, Том не хотел, чтобы Оскар увяз в трясине вместе с ним. Он уже не ребёнок, чтобы думать только о себе и себя жалеть. Время брать ответственность, тем более что этого вопреки инстинкту самосохранения сердце желало, хотело спасти другого больше, чем сберечь себя.