Какая ирония. Том хотел, чтобы их жизнь не менялась – она не изменится, их останется только двое. Охрана сменилась, и с новой, наверное, действительно будет иначе. Под предлогом «боюсь, что перещёлкнет» мог бы отказаться сопровождать Оскара на приёмы. Мог бы сказать «брак гнетёт», развестись без мук совести, потому что для здоровья же, и просто жить с Оскаром, как и хотел всё оставить, когда тот преподнёс ему кольцо с предложением руки и сердца. Всё сбылось. Но сбылось коварно, извращённо. Бойтесь своих желаний, они самые злые джины.
- Это не всё, что я хотел обсудить, - добавил Оскар к своим предыдущим словам. - The beavers have blocked the hydroelectric power plant. Do you understand what I said?
- Понял, - кивнув, ответил Том.
- Что?
- «Бобры заблокировали гидроэлектростанцию, - не прыснув смехом с оригинального выбора фразы Оскаром, перевёл Том. – Ты понимаешь, что я сказал?».
Не остановившись на одном эксперименте – в этот раз он не намерен был допускать прошлые ошибки – Шулейман достал мобильник, быстро что-то нащёлкал в инете и протянул его Тому:
- Читай.
Том не повиновался и удостоил научную статью на английском языке лишь одним рефлекторным взглядом, сказал:
- Оскар, я всё ещё говорю по-английски, можешь не проверять. – Предупреждая дальнейшие проверки, одним заверением он не ограничился. – Я не боюсь прикосновений и секса. Знаю, как драться. Умею играть на пианино. Показать?
Не дожидаясь ответа, Том стремительно прошёл к роялю, поднял клавиатурный клап и пробежался пальцами по клавишам, звонко наигрывая складную мелодию. Что-то из классики. Бетховен соната для скрипки и фортепиано №5, что ли?.. Пальцы работали лучше мозга. Одной правой исполнив короткий бодрый отрывок, Том повернулся к Оскару.
- Я не понимаю, - произнёс Шулейман, в растерянной озадаченности хмуря брови.
Умения и навыки, доставшиеся Тому от Джерри после распада второго и слияния, вместе с новым расколом должны были уйти. Разве нет? Но он своими глазами видел, своими ушами слышал. Что же это значит?
- Я тоже не понимаю, - сказал в ответ Том и обнял себя одной рукой, потёр ладонью плечо.
Оставив клавиши величавого рояля открытыми, он вернулся к дивану, встав позади спинки. Обогнув диван, Оскар встал перед Томом, на расстоянии очень широкого шага. Том не смотрел в глаза, не смотрел в лицо и на какую-либо другую часть тела, опустив руки, он в молчании глядел в сторону. Как может один человек, в той же одежде выглядеть так по-разному в зависимости от правящей в голове личности? Тома Оскар хотел касаться, проводить пальцами по незащищённой одеждой белой коже; хотел обнять и защитить. Защищать. Перманентно. До последнего вздоха, когда от глубокой старческой дряхлости будут еле двигаться ноги, хотел чувствовать рядом его тепло и иметь возможность держать за руку. Взглядом он обводил, обласкивал изгиб изящной шеи.
Том поднял глаза – две грустные бездны, полные плещущейся тоски. Какие у него глаза… Шулейман шагнул к нему и, нежно взяв за талию, накрыл его губы поцелуем. Погрузившись во мрак опустившихся век, Том научено разомкнул губы и зубы, не препятствуя углублению поцелуя, словно приглашая, поскольку опередил просьбу впустить. Язык коснулся языка, сплелись в скользящей ласке в его, Тома, рту. Целовал Том механически, а в голове стена, не пропускающая ни тепло, ни действия, что прежде заводили влёт.
Позабыв о том, что хотел лишь поцеловать, Оскар распалялся стремительно, разгорался животной похотью, основанной на обожании, восторге от ощущения тела под руками и вкуса губ и кожи. Уже целовал не только губы, а лицо, шею, тонкое плечо, оголённое оттянутым воротом домашней футболки. Том позволял ему всё, откидывал голову, податливо открывая доступ к шее, но не проявлял ни единой инициативы. Был куклой, отзывчивой, но холодной. Впервые в жизни ему было всё равно, будет или нет.
Жаркие ладони проникли под резинку спортивных штанов и сразу под ткань трусов, представляющих собой никудышную защиту, в однозначном желании тискали ягодицы, разводя в стороны. Том отодвинулся, насколько позволил диван за спиной, отклонился назад корпусом.