В груди рождались животные рыки, рвались из горла. Хотелось перевернуть Тома, поставить на четвереньки, сорвать штаны с бельём и вставить ему между сведённых бёдер, хотя бы так ощутить проникновение. Но едва ли сумеет не соскользнуть выше и не загнать член в манящую узкую дырку, растягивая горячее нутро под себя, заполняя до предела, овладевая тем, что принадлежит ему, но никогда не будет принадлежать в полной мере. Ему ведь понравится, как бы ни вырывался вначале и ни кричал… Тому нравится всё, что он делает с ним. Но не может поступить так с Томом, не может причинить ему боль, слушать слёзы и увидеть кровь, что вполне вероятно при грубом, насильственном проникновении после перерыва.
Как же Оскар хотел его… И как сильно хотел кончить… Мысли подменил гул крови, в голове царила вспыхивающая темнота.
- Оскар, хватит! – прикрикнул Том, крепко схватив Шулеймана за плечи. – Нет!
Шулейман остановился и посмотрел на Тома. Ноздри у него раздувались, глаза из-за огромных по вине предельного возбуждения зрачков были непроглядно чёрными, пугающими вкупе с жёстким взглядом. Он был в полушаге от того, чтобы ударить Тома, перевернуть, вдавив лицом в матрас, и взять силой. Кровь в венах бурлила, свернувшись обжигающей чёрной смолой, сузила сознание до одного-единственного звериного желания. Инстинкта, который уже расцвёл раскидистым огненным цветком, жадно требующим удовлетворения.
Том не убирал ладоней с его плеч, что не спасёт, реши Оскар не останавливаться. Думал, что Оскар ударит, и не обиделся бы, потому что заслужил, не мальчик уже, чтобы выкидывать такие финты «хочу-не хочу». Но ожидаемая боль не пришла; с трудом контролируя сбитый, хриплый голос, Шулейман произнёс:
- Давай руками, - приподнявшись над Томом, Шулейман взял его ладонь и потянул к своему паху, второй рукой пытаясь расстегнуть ремень.
Том сжал пальцы той руки в кулак:
- Нет, - отказал без крика, без надрыва. – Оскар, нам лучше этого не делать.
Ещё один момент, когда черта опасно близка. От возбуждения разве что пар из ушей не валил, мышцы застывших бёдер вибрировали от напряжения, от туманящего рассудок желания двигаться. Более двух месяцев Томиного пребывания в клинике между ними ничего не было и лишь один вечер насладились друг другом, после этого опять два месяца воздержания, за время которых один раз по глупости перепихнулся с Джерри, и тут облом. Казалось, сейчас или штаны в паху разорвутся, или то, что в них. Но Шулейман усмирил внутреннего зверя, который обзавёлся привязью ещё тогда, когда к Тому нельзя было прикасаться. Поднялся с Тома, отпуская его на волю из-под своего тела. Том отодвинулся и сел, обняв колени, перекрестив лодыжки. Вновь принял облик юноши невинного, решившего не расставаться с чистотой.
- Я просто не хочу, - повторился Том виноватым тоном, снова не смотря в глаза.
Шулейман протяжно, но тихо выдохнул и закрыл глаза, успокаивая дыхание, сердцебиение и дикую пульсацию в штанах. Последняя теперь не имела смысла и права быть. Он придвинулся к Тому с примирительными словами:
- Ладно, давай просто пообнимаемся.
Оскар обнял Тома и снова уложил на постель. Больше не трогал с сексуальным подтекстом, не вжимался, не тёрся, выбросил неудовлетворённое, никуда не девшееся желание, переполнившее яйца. Только обнимал его, невесомо целовал в губы, касался лица пальцами обеих рук, будто боялся, что если разорвёт физический контакт, Том окажется видением и растворится в воздухе; будто лишь видеть Тома было бесконечно мало. Второе «будто» лишнее. Шулейману было мало. Мало, мало, мало. Мало поцелуев, мало ощущения тела своей кожей, мало времени вместе. Понимая, что может снова потерять, чувствовал это так остро, что разрывалось сердце.
- Я скучаю по тебе, - признался Оскар в том, что в прошлый раз озвучить сумел лишь спящему и не слышащему. И пошёл дальше. – Мне плохо без тебя… - сказал то, что никто другой от него не слышал и никогда не услышит.
И в глазах не требование, не злость за то, что приручил его и заставляет испытывать такие унижающие чувства, а мольба, которой у него, сильного, имеющего всё человека, пред которым другие встают на колени, тоже никто никогда не увидит. Том обнял Оскара, прижал к себе, за тронутым, отвечающим на чувства жестом пряча отсутствие сил смотреть в глаза после таких слов, выворачивающих наизнанку, раздирающих душу на кровавые потроха. Затаив дыхание, зажмурился, и на виски жидкими алмазами брызнули слёзы, пробежали по коже и исчезли в волосах. Потому что мысленно он уже попрощался, закрыл с обратной стороны дверь единственного настоящего дома. Повернув голову, Шулейман прижался губами к горячей и сухой щеке Тома.