Долго Шулейман не выдержал быть просто помощником по кухне, прикоснулся губами к шее Тома, поцеловал, пробежался кончиком языка по нежной коже к уху. Том повернул голову и угодил в поцелуй, которому не успел воспротивиться, принял чужой язык, умело изучающий каждый миллиметр широко раскрытого рта, целовал, ласкал в ответ, следуя заданной неторопливости глубокого томящего поцелуя. Оскар прижался к нему, вжимая в плиту, что для Тома было не очень комфортно, придерживал рукой его лицо под челюстью и готов был урчать, как большой кот, от двух элементарных ощущений – кожи под своей рукой и одуряющего запаха, что как животное улавливал на каком-то нечеловеческом уровне.
Том разорвал поцелуй и покрутился, отталкивая Оскара спиной.
- Оскар, я всё ещё хочу есть, а завтрак всё ещё не готов. Ты снова мешаешь мне.
Неимоверным и нежеланным усилием воли Шулейман заставил себя убрать от Тома руки и ушёл за стол, поскольку желание помогать стряпать отпало – неудобно помогать, когда ширинку рвёт изнутри. Откинувшись на спинку стула, он сложил руки на груди и снова предался наблюдению за Томом. Поправил джинсы в паху и подумал расстегнуть ширинку, чтобы так невыносимо не давило, но воздержался. Он и так вёл себя озабоченно как никогда, демонстративно расстегнуть за столом штаны – это уже лишнее. Тем более практика показывала, что когда Том по-настоящему голоден с утра, от него даже в безоблачные времена ничего не добьёшься. Хотя с удовольствием поставил бы Тома на колени и накормил натуральнейшим белком. На этой мысли Оскар подвис и ею довольствовался, пока Том не спешил идти в его объятия, занятый кручением у плиты. На голодный, не считая коньяка, желудок потягивал крепкий чёрный кофе.
Наконец Том поставил на стол две тарелки, кофе с молоком для себя и сам сел, пожелал приятного аппетита. И во время завтрака, лениво растянувшегося до обеда и разбавленного тремя порциями крепкого кофе, и после него Оскар оставался верен своему слову – не отпускал Тома, касался, так или иначе трогал. Ударная доза кофеина окончательно вытравила из крови алкоголь, потому никакого оправдания ему не было, кроме того, что испытывает и никак не может утолить дикий тактильный голод по одному-единственному человеку. Ему хотелось касаться Тома, хотелось с такой трясущей, неконтролируемой силой, которую можно сравнить лишь с жаждой смертельно обезвоженного человека, когда нет «для чего?», а есть только – сдохну, если не получу.
Шулейман потащил Тома в спальню. Это их главная комната, и считал наиболее подходящим поговорить именно там – и не только поговорить рассчитывал, если повезёт. Том сел на кровать, подогнув под себя одну ногу, и посмотрел на Оскара. Собирался слушать и ждал, что скажет Оскар, но, подумав, рискнул разрушить момент и озвучил то, что его тревожило:
- Оскар, я запрещаю тебе спать с Джерри, - прозвучало твёрдо, безапелляционно, хотя сам от себя ждал, что будет мямлить.
Видимо, когда дело касается верности Оскара, ему отказывают все мягкие стороны личности и остаётся только ожесточённое, несогласное на компромиссы собственничество. Шулейман, не ожидавший этого поворота, посмотрел на Тома с оттенком удивления и ответил:
- Я так-то и не собирался, - о том, что он уже, Оскар предпочёл сейчас, прямо сейчас не вспоминать, особенно вслух.
- Оскар, я серьёзно. Я не разрешаю тебе спать с Джерри, - повторил Том ещё твёрже, снизу сверкая глазами, серьёзнейшим решительным взглядом. – Я понимаю, тебе надо. И я не могу требовать от тебя верности, когда меня подолгу нет рядом, сознательно нет. Но – не с ним. Спи с кем-нибудь незнакомым, с проститутками. Я не против.
Только не говорил он о том, почему так категорично настроен против их сближения. А причина в том, что банально боится – сознаёт преимущество Джерри во всём и боится, что Оскар это тоже разглядит и выберет лучшего, того, кто ему больше подходит. Том мог быть разным, он больше не был тем затюканным недоразумением, с которым Оскар когда-то познакомился, но – он не мог стать Джерри, максимум мог притвориться, но и то ненадолго и не со стопроцентной достоверностью, внутри у него было не то, а того не было. Быть Джерри мог – только Джерри. Том словно со стороны видел свою жизнь, когда правил Джерри, словно через стекло видел их с Оскаром страстные взаимоотношения и орал внутри. Видел это – их с Оскаром взаимодействие, и чувствовал себя ущербным, блеклым в сравнении с более ярким, без преувеличения блистательным «близнецом», который всегда побеждает, и все его обожают. Это в точности как некогда с Оили, когда наблюдал за их с Оскаром общением, подобным пинг-понгу по активности, увлечённости и азарту, чего у него с Оскаром никогда не было, и внутри себя сходил с ума от ревности и от понимания, что он не такой, не тот, не может так же и дать Оскару того же. Но на сестру он мог как-то воздействовать, мог даже физически, если бы совсем тронулся умом на почве ревности того, кого ни с кем не согласен делить, от одной мысли заходится психотическим припадком. А с Джерри ничего не мог поделать, совсем ничего, мог только Оскара отговаривать.