- Прости. За всё это прости, - сказал Оскар, заглядывая Тому в глаза, и обхватил ладонями его лицо, упёрся лбом в лоб. – У меня крышу рвёт…
Том не держал зла и молчал, ощущая горячие ладони на щеках.
- Что мне делать? – вдруг спросил Шулейман.
«Отпустить меня», - грустно подумал Том, но вслух не сказал.
Потому что не хотел уходить. Уже. Никогда. Оскар своим категоричным «Не отпущу» и прочими речами и подтверждающими действиями переломил в нём трусливый и одновременно благородной порыв, который мог спасти их обоих. И теперь оба съехавшим с рельс скоростным поездом летели под откос.
После недолгой паузы Шулейман заговорил снова и уже не останавливался:
- Я скучаю по тебе. Я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, что ненавижу. Веришь? Меня пугают собственные чувства тем, что я не могу их контролировать, ничего не могу; тем, что они становятся всё сильнее. Каждый раз я думаю, что сильнее уже нельзя, некуда, но очередной предел рушится, ломая что-то во мне. Я совершенно точно уверен, что сегодня люблю тебя больше, чем вчера, чем месяц назад и так далее, и так больше четырёх грёбанных лет, и это только тот срок, что я сознаю, и я не сомневаюсь, что дальше будет только хуже. Том…
Оскар говорил и дышал так прерывисто, сдавленно, с хрипотцой, словно сейчас заплачет, но лицо было сухим и горячим.
- Я ударить тебя хочу за то, что ты со мной делаешь. – Шулейман отлепился лбом от Томиного лба, заглядывая в глаза, сжал на его плечах кулаки, самую малость ударил по ключицам. – Хочу, потому что перед тобой я слаб, и это меня пугает и злит. Но не могу, - ладони разжались, огладили хрупкие плечи, и он снова упёрся лбом в Томин лоб, не смотря в глаза. – Даже этого не могу. Сука. Даже Джерри не могу ударить, поскольку это всё равно ты, ты внутри, и твоему телу будет больно.
От откровений Оскара Тому делалось страшно и тошно. Потому что они напомнили о том, что периодически грызло и до свадьбы, и после, только потом оно забылось, припорошенное повседневностью и прочими проблемами. Оскар любит его сильнее. В собственных чувствах Том не сомневался, но у Оскара они были глубже, острее, выражались в каждодневных и особенных действиях и таких вот словах, от которых мир, кроме его фигуры, переставал существовать и звучать шумом машин и чем угодно ещё, и ответ при всём желании не мог придумать. И от этого Том терялся и чувствовал себя неполноценным, неспособным чувствовать так – полно, на разрыв. За Оскара Том готов был убить и умереть, что уже делал, пусть со вторым не сложилось по вине патологически живучего кошачьего сердца, но это не то. От Оскара он каждый день видел, чувствовал любовь и её проявления, а от себя… Не понимал Том, что убить своими руками и умереть за человека – высшее проявление любви, граничащей с болезнью, с безумием, в котором отказывает главный из инстинктов – инстинкт самосохранения.
- Ты переживаешь по поводу моей верности, и я хочу признаться – я изменил тебе. Почти изменил. Так прижало, что собирался, - продолжал говорить Шулейман, глядя вниз из-под прикрытых век, не отпуская плеч Тома и не отодвигаясь от его лица. – Как не знаю кто сбежал из собственной квартиры в отель, вызвал проститутку, сказал, что хочу только анал, чтобы похоже было, думал, сойдёт. Но посмотрел на неё и понял – не могу. Не хочу. Буду тебя ждать и дождусь. Я знал, что верный, давно понял, но оказалось, что патологически. Не могу я с другими, не хочу других. – В секундной паузе Оскар усмехнулся, посмеялся коротко, сухо и заглянул Тому в глаза. – Кто бы мог подумать? Я никогда не думал, что будет так, что так может быть. Меня от тебя кроет. От запаха, прикосновений к твоей коже, тепла и одного вида. Как чёртов наркоман я вдыхаю твой запах и не могу надышаться. А ведь ты даже не пахнешь ничем, что можно объяснить, вроде приятного или запоминающегося парфюма. Ты им никогда не пользовался. Сука… Я сидел на коксе и слез сам, без какой-либо зависимости, в клинику я от балды лёг и потому, что папа настаивал. Я много лет не мыслил свою жизнь без коньяка, каждый день пил, но перестал, и не было у меня никакого абстинентного синдрома, я и не заметил, что перестал пить. Ни от чего, ни от каких веществ, доказано вызывающих привыкание, у меня не было зависимости, и без них я не страдал. А от тебя есть зависимость.
Шулейман прерывисто вздохнул, снова опустил, прикрыл глаза.
- Я знал, что ты мне нужен. Знаю. Но сейчас, когда ты есть день через месяц, когда всё рушится, и я тебя теряю, ещё… больше… сильнее… Не знаю, как сказать, какие слова подобрать. Ты мне нужен. Необходим. И это тоже меня пугает – степень зависимости. Когда-то я думал и сейчас снова задумываюсь: а может, лучше без тебя? Никогда не знать тебя, или прогнать тебя, пока не стало ещё хуже? Но не могу. Не хочу, как бы ни корёжило. Потому что это безумие стоит того, чтобы жить. Без тебя у меня есть только коньяк и деньги, я вспомнил об этом в прошедшие три месяца, а это дерьмовая жизнь. Поверь мне. Ты считаешь, что у меня была насыщенная и весёлая жизнь, и она действительно была таковой, но вспомнить мне нечего, нечего, чтобы со смыслом. До тебя. Понимаешь? Даже в начале нашего знакомства ты привнёс в мою жизнь что-то новое, какой-то смысл. Я просыпался и знал, что в квартире есть кто-то, кому я нужен. И сейчас, вернее, ещё недавно, я просыпался и знал это. И знаешь, это лучшее на свете чувство. Мне есть с чем сравнивать. Я бы что угодно отдал за то, чтобы его вернуть, если бы кто-то производил такой обмен.