Шулейман взял его одной рукой за грудки, сжав ткань футболки в кулак, оттянув её.
- Ты всегда был дрянью, но в новом пришествии сам себя переплюнул, - презрительно проговорил, угрожающе сощурившись.
- Оскар, за что ты так со мной поступаешь? – без предупреждения начав спектакль, выговорил Джерри тонким, испуганным голосом, изломив брови и напустив в глаза душераздирающего влажного блеска. – Не причиняй мне боль…
Настолько достоверно показывал Тома, что у Оскара на секунду ёкнуло сердце от этих огромных мокрых глаз, в отчаянии взирающих на него в истовой вере, что он не поступит плохо. Следующим мгновением пришло жестокое понимание, что любимый образ – фальшивка, ударило в голову, в грудь, сердце толкнуло в кровь ярость. Оскар схватил Джерри за подбородок, задрав его лицо, больно вдавливая пальцы в кожу, в самые кости. Джерри не пикнул, не поднял опущенные руки, чтобы отбиться, из-под опущенных наполовину ресниц смотрел на него, несопротивляющийся, покорный, обманчиво слабый. Шулейман сдавил сильнее, причиняя сильную боль. Джерри не поморщился, только крылья носа один раз дрогнули, раздувшись шире обычного; под тенью ресниц он наблюдал жёсткое лицо Шулеймана с напряжённо стиснутыми челюстями. Отчего-то док медлил, ничего больше не предпринимал, но – и не отпускал.
- Я знал, что ты хороший, - произнёс Джерри негромко и нежно провёл ладонью по щеке Шулеймана.
И, подавшись вперёд, поцеловал взасос, будто с любовью, с голодом по его губам. Оскар пропустил момент, когда мозг отключился, и тот момент пропустил, когда он вновь заработал и отдал телу команду ответить. Вот он уже сам начал целовать с неуёмной жаждой, почти остервенело, обхватив лицо Джерри ладонями, вжимая его в тумбочку. Второй раз за это ненормальное, неправильное утро мозг фейерверком разлетелся на кусочки.
Оторвав его от пола, Оскар усадил Джерри на тумбу, не отрываясь от губ, что вот-вот закровоточат, так они терзали друг друга, но в их действиях не присутствовала ожидаемая агрессия. Только чистое, неомрачённое разумом желание целовать. «Оскар, не делай этого!», - отчаянно возопил внутренний голос голосом Тома, который не простит.
Вернувшись в суровую реальность, выбрав её, Шулейман оттолкнул от себя Джерри. Судя по тому, что взгляд у гадины был ничуть не замутнённый искренним желанием, вышибивший мозги поцелуй также был частью игры, которую с непонятной ему, Оскару, целью плёл его изощрённый разум. Реальность окончательно вернулась на свои рельсы. Перед ним не Том, не изменившийся, проникшийся к нему любовью Джерри, а всё та же редкая сука, которую вынужден терпеть, потому что внутри него – в теле, контроль над которым захватил, - спрятан тот, кто ему нужен.
- Если ещё раз так сделаешь, и я сдам тебя в дурку, - предупредил Шулейман. – В центр верну! – сорвался на крик, размахивал руками. – Скажу: «Исправляйте, недолечили»!
- Сам же недолечил, - обронил смешок Джерри.
В пылу эмоционального раздрая, влёт переплавившегося в бессильную злость, Шулейман схватил пустую кружку и швырнул ею в Джерри. Джерри пригнулся, взглянул на осыпавшие пол осколки. Где-то в квартире от треска посуды вздрогнула Жазель и поспешила пойти на звук.
- Хочешь побить посуду? – усмехнулся Джерри не язвительно, а в явно приподнятом настроении, доводя до белого каления. – Я всегда полагал, что такого поведения можно ожидать от Тома. Но раз Тома нет, ты можешь взять эту роль себе.
Схватив вторую чашку, Шулейман запустил её в Джерри. Снаряд также разлетелся от удара об стену, не попав в живую мишень. На кухню опасливо заглянула Жазель.
- Выйдя, - не взглянув на домработницу, приказал Оскар.
Жазель повиновалась и исчезла с глаз.
- Пожалуй, я позавтракаю в кафе, - сказал Джерри, отступая спиной к двери, но ни в голосе его, ни в движениях не было страха или напряжения перед озверевшим доком.
- Я не разрешаю тебе выходить из квартиры, - рыкнул Шулейман, сжав кулаки.
Он дышал тяжело до дискомфорта в груди, взглядом прожигая в Джерри дыру, и ощущал себя так, будто поймал инфаркт, инсульт. Два взрыва мозга, устроенные гадиной, слишком много для одного утра, которое по очевидной причине и так не было добрым; слишком много, чтобы реальность в глазах не кристаллизовалась, приобретая налёт нереальности, излишне резкой, непоследовательной для правды, излишне правдивой для иллюзии.