- Стой. О чём ты?
Вместо ответа Джерри, обдав дока холодным взглядом, сказал:
- Ответь на один вопрос: почему ты бережёшь Тома, но стремишься покалечить меня? Себе ответь, - вырвал руку и скрылся за поворотом.
Оскар остался стоять в коридоре. Молчанием Джерри наказывал его, потому что он владел самым ценным ресурсом – информацией. Оба проиграли. Один в порванных трусах, с оцарапанной собачьими клыками ягодицей и удушением, что после расцветит кожу тёмными отметинами. Второй с кровоточащим укусом на плече, очерченным человеческими зубами, и собачьим укусом на икре. Не получается у них быть друзьями. Если так пойдёт и дальше, один из них умрёт.
***
Джерри сел на диван около Шулеймана, подогнув под себя одну ногу.
- Оскар, я не хочу с тобой воевать. За что ты так со мной поступаешь?
- Если хочешь жить мирно, то чего огрызаешься и сам задираешься? – спросил в ответ Оскар, смерив его недружелюбным взглядом.
- Посмотри на себя и на меня, - развёл руками Джерри, - что я могу тебе сделать? Если бы я хотел навредить тебе, я бы взял оружие, но мои руки всегда пусты, - играл настолько искусно, что звучал честнее самой правды, но – играл ли он на самом деле? – Я огрызаюсь, потому что ты меня провоцируешь, задираюсь – тоже. Никогда я не нападаю первым – я только защищаюсь.
- И? Чего ты от меня хочешь? – по-прежнему без расположения и без большого интереса вопросил Шулейман.
- Хочу понять, почему ты так себя ведёшь: ты бережёшь Тома, ты нежен с ним и терпелив, а на меня кидаешься.
- Не знаю, - неровно пожал плечами Оскар и отвернулся к телевизору, чтобы не видеть лица Тома, под которым был не он. – Я хочу, чтобы ты исчез и со мной снова был Том – без тебя внутри.
- Понятно, - произнёс Джерри как будто с сожалением и отодвинулся корпусом, которым до этого был склонён к Шулейману.
Или не будто? Оскар не верил ни единому его слову, сейчас – нет, но что-то в его интонации заставляло мозг скрежетать и сомневаться в собственных сомнениях во всём на уровне, лежащем ниже сознания.
- Очередная игра? – сощурился Шулейман, не давая той, низшей, усомнившейся части сознания права на жизнь и права голоса.
- Нет, - качнул головой Джерри. – Я бы хотел жить с тобой дружно, я говорил тебе об этом в первый день, и, кажется, мне придётся долго это повторять. Если раньше ты не переломаешь мне кости.
Вкупе с последней фразой он выглядел жалко, в том смысле жалко, в каком выглядит сильный человек, уставший быть таковым и сообщающий об этом не прямо, но косвенно. На его руках ещё не зажили, не сошли следы прошлого насильственного эпизода, а хрупкую шею уже украсили новые синяки. В мыслях Джерри в этот момент было:
«Дружно. Пока ты не убедишь меня в необходимости обратного».
- Мы не можем жить дружно, - ответил Оскар. – Ты раздражаешь меня самим фактом своего существования. Если бы не одно с Томом тело, я бы избавился от тебя без сожалений.
Последнее было лишним, сказал столь громкие слова, чтобы показать, насколько плохо относится к Джерри. Чтобы он вынес смертный приговор, его надо вывести из себя так, как это сделал Эванес.
- Неужели я не имею права на жизнь? – жалобно, почти слезливо произнёс Джерри.
- Не пытайся меня разжалобить, - фыркнул Шулейман. – Я не верю ни единому твоему слову.
«Я повторяюсь?», - задумался на секунду по поводу отказа в жалости, ведь Тому то же самое говорил.
- Ты принимал мои черты в Томе. Почему меня ты ненавидишь?
- Потому что в Томе – был Том.
Джерри лёг на бок, подогнув ноги, положил голову на колени Шулеймана.
- Ты серьёзно? – усмехнулся Оскар. – Считаешь меня настолько идиотом, чтобы повестись на столь грубую игру? Только что я сказал, что в Томе был Том, и вот ты ведёшь себя так, как вёл он.
- Я не играю, - сказал в ответ Джерри ослабшим голосом. – Оскар, я устал. Никогда я не мог позволить себе слабости, даже в четырнадцать, пятнадцать лет. Свой шестнадцатый день рождения я провёл в следственном изоляторе и не должен был показывать, что мне страшно. В центре я должен был оставаться сильным и бороться, не показывать, что мне тяжело от того, как ко мне относятся, терпеть, когда мне причиняли боль. Мне было шестнадцать-семнадцать лет и мне чего только не кололи, чего только не делали.