«Ты обиделся на то, что я переспал с Оскаром? – проговаривал внутренне Джерри, гладя себя по груди, где сердце. – Не хочешь возвращаться? Ты скажи только, я с удовольствием займу твоё место. Телу и мозгу без разницы, кто из нас будет жить. Я – это ты, ты – это я»…
Но я лучше.
Дорогие друзья, с понедельника я выхожу на новую работу, потому с большой долей вероятности проды будут выходить реже, по крайней мере, пока не подстроюсь под новый график.
Люблю вас♥♥
Глава 10
Глава 10
Все девять песен… обернулся страстью
Страх… войной в небесах.
Вам неизвестно, сколько длится счастье
Знак… окольцованный прах…
Tracktor Bowling, Вас больше нет©
- Ты не представляешь, что мне снилось! – сев на постели, взахлёб рассказывал Том, размахивая руками. – Будто вновь произошёл раскол, случилось переключение на Джерри, и вы постоянно ругались, дрались даже и думали, как меня вернуть!
Аж подскакивал, как возбудило потрясающе реалистичное – и совершенно невозможное по своему сюжету сновидение, так хотелось поделиться с Оскаром, что сидел рядом, также только проснувшийся. Шулейман его воодушевления не разделял, но молчал. Не знал, как сказать, что сон был вовсе не сном. Том сам должен это понять. Наверное. А пока Оскар отметил про себя, что Том всё помнит. Это хорошо? Пожалуй. Гораздо лучше, чем когда он просто пропускал целые отрезки своей жизни, и то, что Том был при памяти, указывало на то, что устройство расстройства перестроилось.
- Представляешь? – повторил Том, лучезарно улыбаясь, и посмотрел на Оскара. – Не знаю, что бы со мной произошло, будь это правдой. Наверное, сошёл бы с ума. Забавно: сошёл с ума от того, что сошёл с ума, - посмеялся он. – Каламбур.
Том сделал паузу, чтобы справиться со смешками и тянущей щёки улыбкой, и вновь заговорил:
- Удивительно. Не знал, что бывают такие «долгие» сны, в которых умещается несколько недель. Если бы я не знал, что это невозможно, то подумал бы, что…
Осёкся на полуслове, запнулся, смолк, потому что взгляд наткнулся на пятно лимонного цвета. Хмуря брови в напряжённом недоумении, Том выбрался из-под одеяла и подошёл к стулу, снял со спинки яркие тренировочные штаны из лёгкой эластичной ткани. Таких у него нет, не купил бы их, в последний раз видел нечто похожее в гардеробе Джерри, что перешёл ему по наследству.
Бледные пальцы комкали тонкую ткань, взгляд растерянно скользил по лимонному полотну. Из глубины живота вверх полз болезненный ком, чтобы встать поперёк горла и закупорить дыхание. Том не верил своим глазам, не верил рукам и их тактильным ощущениям. В этих штанах Джерри занимался йогой в его сне. Именно в этих, без сомнений. Но как они материализовались в реальности? Может быть, он всё ещё спит? Том сжал между подушечками пальцев ткань – ощущения слишком реальны, чтобы быть нереальными.
Не выпуская штанов из рук, Том повернулся обратно к кровати, решительно подошёл и нажал на телефоне Оскара кнопку блокировки, чтобы увидеть дату. Конец августа. А последним днём, который прожил своим умом, было двадцать третье июля… Может быть, это шутка, прикол?!
- Это правда? – спросил Том, повернув телефон экраном к Оскару.
- Да, - подтвердил Шулейман. – Тебе не приснилось.
С тревогой он смотрел в любимое лицо, что вновь приобрело знакомые черты, в глаза, что смотрели не на него. Том смотрел на неумолимую сегодняшнюю дату. Он помнил, каково это – проснуться и понять, что пропустил намного больше часов одной ночи. Как всегда бывало в прошлом, он пропустил лето: половину провёл в клинике, половину в небытие.
Том зажал лимонной штаниной рот и опустился на край постели. Глаза наполнились слезами, но отчего-то не покраснели. Ментальная боль ощущалась физически, кислотой выжигала мечты и светлые ожидания, овладевала каждым нервным волокном в теле, на которое снова утратил эксклюзивные права.
Всё пошло прахом. Будущее и настоящее. Отныне настоящее пишется другими красками, а жизнь, которую считал своей, осталась во вчерашнем прошлом месячной давности.
По щеке скользнула одинокая слеза, блеснула падающей звёздой и исчезла где-то в складках ткани. Том не шевелился, не произносил ни звука. Походил на восковую куклу, выточенную в виде предельного тихого внутреннего надлома, что никогда не разразится душераздирающим криком, потому что её удел – всё существование проживать эти страшные, непосильно тяжёлые минуты. Это жестоко до невообразимости – вкусить свободную, полноценную, счастливую жизнь, прожить счастливо почти три года и в одночасье откатиться назад, туда, где свобода и счастье – были лишь несбыточной мечтой. Теперь по-настоящему несбыточной… Потому что, раз произошёл новый раскол, всё былое было бессмысленно, бессмысленно всё, что знал о своём расстройстве и во что верил.