Всё зря. Зря убил четверых человек – и потом ещё двоих. Сейчас Том не думал о том, что защищал и защищался, а видел только одну уродливую, страшную сторону своих действий – он просто убивал, безо всякой заумной и загадочной подоплёки. Быть может, никакого объединения и не было вовсе, просто он поверил в то, во что отчаянно хотел верить, во что ему позволила поверить собственная психика.
Том вдавил пальцы в щёки сильнее. Хотелось перестать быть. Просто перестать, чтобы не чувствовать этого больше, чтобы не понимать, что твоя жизнь, которую так любил, закончилась. Чем так, лучше бы никогда её не знать. Выражение муки так глубоко изломало лицо, что казалось, будто на коже навсегда останутся болезненные заломы. Оскар положил ладонь на его плечо:
- Том.
Вздрогнув, Том повернул к нему голову; широко раскрытые карие глаза обдали волной разъедающей соли, проникающей прямо в душу. Шулейман так хотел его обнять, стиснуть, прижать к себе, не отпускать, он так сильно соскучился. Но боялся дотронуться, потому что Том уже пошёл трещинами, на вид был хрупкий настолько, что рассыплется от одного прикосновения.
- Всё пошло прахом… - севшим голосом вымолвил Том, глядя взглядом помешавшегося от непреодолимой внутренней муки. – Всё пошло прахом… - он снова зажал ладонью и штанами рот.
- Согласен, хорошего мало. Но не впервой же, - позитивно ответил Шулейман и подсел к Тому, обнял за плечи.
Том вывернулся резко, словно родное прикосновение причинило боль, повернулся корпусом.
- Ты не понимаешь? – слова сочились болью и отчаянием. – Я болен. Снова. Возможно, я вовсе и не был никогда здоровым. Потому что… - наконец-то Том опустил лимонные штаны и с прерывистым вздохом закрыл ладонью глаза, не в силах объяснить то, что роилось в голове. – Потому что в этом нет смысла. Всё то, что я считал истиной, поставлено под сомнение. Я больше не знаю, во что верить. Всё было бессмысленно…
- Давай без трагизма, - сказал Шулейман. – Я тебя здоровым знал гораздо меньше, чем больным, так что катастрофа не столь велика.
- Оскар, ты не понимаешь? – повторил Том.
- Всё я понимаю. Я имел удовольствие плотно общаться с Джерри в твоё отсутствие.
Совесть кольнула за то, насколько плотно пообщался с Джерри. Помнит ли Том об их сексе? Что думает по данному поводу? Заговорит ли об этом? Эта интрижка не давала вести себя свободно, сковывала руки и делала язык костным. Оскар старался вести себя как обычно, что всегда работало, но ключевое слово здесь – старался, а не был собой на самом деле.
- Ты не понимаешь… - покачал головой Том.
Поднявшись на ноги, он прошёл к стулу и повесил штаны обратно на спинку. Задержал взгляд на тыльной стороне левой ладони, где не рассосались до конца рубцы после собачьих клыков. Сам был одет в одни трусы, и впервые за долгое время хотелось прикрыться одеждой полностью, оградиться от взгляда Оскара, от тела. Но желание было не настолько сильным, чтобы перебить другую потребность. Порывисто открыв дверь, Том крикнул:
- Лис!
Пёс прибежал и сел у ног Тома, поскуливал от счастья и тоски, что вновь видит своего дорогого, незаменимого хозяина, который может опять исчезнуть. Том опустился на колени, обхватил морду Лиса ладонями, трепля висячие уши. Упёрся лбом в пушистый лоб и раскачивался вместе со счастливым и одновременно несчастным любимцем, роняя слёзы. Тоже улыбался и одновременно рассыпался на куски от боли.
- Мой малыш… Прости меня…
Его боль была осязаема, Оскар её ощущал по воздуху. Но оковы предательства не позволяли подойти и заключить в объятия со спины, сказать, что не отпустит и придумает, как разобраться с проблемой. С кровати Оскар смотрел на худую фигуру с хрупкими ангельскими крыльями лопаток, с которой его разделяла невидимая стена, стеклянная, но крепкая очень.