Том отнял руку от стекла, стиснул в кулак, желая ударить, но разжал пальцы, прихлопнул на стенку растопыренную лучами пятерню. Того и гляди начнут рваться сухожилия, натянутые мышцы звенели. Хотелось ударить головой в стенку со всей дури и повторять, пока не услышит треск. Но не будет делать глупости. Потому что это бессмысленно. Его не убил подвал, нож в сердце, смертельное переохлаждение, простреленные внутренности с критической кровопотерей. Живёт ли ныне кто-то столь же бессмертный, как он?
Со вздохом закрыв глаза, Том упёрся лбом в стекло. Тяжёлое, прерывистое дыхание рикошетило от глухих стен, не прерываемое ничем, ни одна капля не падала со смесителя. Истерика внутри, без единой слезинки, без крика, который мог бы позвать на помощь. Потому что так надо. Оскар не должен слышать, Оскар не должен знать. Эти минуты одиночества необходимы были Тому, пускай, закричав, мог временно облегчить свою муку. Ему не нужно временно. Согнул немеющие пальцы, скребя отросшими ногтями по стеклу. А ногти знакомой квадратной формы – без лака, без геля для прочности. Но хищная форма начала захватывать с кончиков пальцев…
Бросив на пол трусы и оставив открытой дверцу кабины, Том включил воду. Горячий поток ошпарил плечо, хлестанул пощёчиной по левой щеке. Том не шагнул в сторону, не переключил температуру, наслаждался этой недо-болью, вдумывался в неё, существующую лишь на поверхности кожи, в то время как под ней бушевали вихри, разверзались и бурлили болота, безжалостные ледяные ветры срывали с мест основы, выдирали стальные сваи, утягивая всё глубже в темноту. Кислород закончится. Он как Дороти, домик которой торнадо унёс в тартарары. Только ему не вернуться домой – в себя-нормального не вернёшься, не сохранишься в состоянии месячной давности. Том выплюнул просочившуюся в рот воду и взял с полки гель для душа и мочалку – редко мочалкой пользовался, а сейчас захотелось, хотелось пробыть в душе, в этой полной пара глухой одиночной камере, с поводом как можно дольше. Скользнул взглядом по полкам, на них стояло всё то же самое: его немногочисленные и не слишком изысканные ванные принадлежности, ванные принадлежности Оскара. Надолго ли?
Вытирая полотенцем мокрое тело, Том думал о своей нервной детской привычке прикусывать большой палец. С тоской вспоминал, потому что тот, у кого во рту соска, всегда спокоен – он младенец. Но не тянуло засунуть палец в рот и сгрызть ноготь, давно перерос эту привычку, не заметив, как она осталась в прошлом вместе с манерой постоянно дуть губы.
После душа Том не пошёл завтракать, хотя испытывал чувство голода – голова была сильнее телесных потребностей. Не пошёл к Оскару, избегал его. А Шулейман малодушно позволил ему одиночество, потому что невыносимо было быть вместе и не мочь быть близко, ближе из-за стены, существующей лишь в его собственной голове. Чего он только ни творил на протяжении жизни и никогда – никогда! – не испытывал угрызений совести и тем более чувства вины, чего ж сейчас изнемогает и тонет?! Это доказывало, насколько Том для него важен, но легче от этого понимания не становилось.
Бред. Какой же бред. Почему он сейчас здесь, в гостиной, а не с Томом? И не потому, что Том может/должен справиться сам, и он так и запланировал! Почему не может выбросить поселившуюся в сердце крысу-вину? Почему в свойственной себе манере просто не скажет: «Я сделал это», как утверждал, что поступит, и не продолжит жить дальше? Почему не покажет, не показал Тому, как неимоверно счастлив его возвращению?
Через два часа Шулейману позвонили из охраны и сообщили, что Том находится в аэропорту. Не должны были они уведомлять о перемещениях Тома, но Вайлдлес вновь посчитал нужным превысить должностные обязанности. Плюясь отборным матом, Оскар командовал: «Остановите его немедленно!».
- Как мы его остановим? – вопросил Вайлдлес. – Том на последней зоне контроля, мы не можем туда пройти.
- Придумайте что-нибудь! Скажи, что он собирается угнать самолёт! Я потом разберусь!
Том едва не улетел в Норвегию. Хотел отправиться в Россию или Украину, поскольку понравились эти страны во время путешествия, и казалось, что в них, практически в другом мире, проще затеряться. Но вылета ни туда, ни туда сегодня вовсе не было, а ближайший рейс направлялся в Скандинавию. Потому – Ставангер, а оттуда можно улететь за пределы ЕС, где легче потеряться и где руки Шулеймана будут не столь длинны и развязаны. Как умирающее животное, Том всегда уходил, сталкиваясь с непреодолимой ситуацией.