Люби меня, люби, не улетай,
Не исчезай, я умоляю!..
Люби меня, люби!..
Люби меня, люби!..
Гречка, Люби меня, люби©
Открыв глаза среди ночи, Том не понял, почему вокруг так темно, ведь в их с Оскаром спальне шторы не задёргивались никогда, потому непроглядной темноты не бывало; почему проснулся в пустой постели, кажущейся огромной, бесконечной для одного. Дезориентированный непроглядной теменью, висящей в комнате по причине сомкнутых плотных штор, через которые не могли пробиться ни искусственные ночные городские огни, ни льющиеся с высоты лучи небесных светил, Том закрутился на постели и выпутался из одеяла. Выйдя в коридор, по памяти ориентируясь в темноте, что здесь была рассеянной, находя дорогу, поспешил в спальню, где привык, где должен находиться ночью. Забрался к Оскару под одеяло, нырнул в нагретый телом воздух, и, умиротворённо улыбнувшись темноте, опустил голову на подушку и закрыл глаза.
Забыл, что хотел уйти. Но запоздало вспомнил о вчерашнем дне, вчерашнем разговоре – про себя считал тот день вчерашним, поскольку потом жил не он, и не копался покуда в памяти, чтобы понять, сколько времени прошло с его неудавшегося побега и тяжёлого разговора после. Понял, какую ошибку допустил, придя к Оскару в постель, ведь добивался расставания. Тихо и медленно, теперь затаив дыхание, чтобы ненароком не разбудить, пополз в обратную сторону.
Шулейман зашевелился, проснулся.
- Ты чего припёрся? – спросил сонным и недовольным тоном. – Какую на этот раз пакость задумал?
Том не обозначил себя, промолчал – пусть лучше Оскар не знает, так будет проще уйти, по крайней мере сейчас. До конца кровати Том, замерший спиной к Оскару от звуков его голоса, полного забытого им раздражения, не успел добраться. Взбешённый тем, что гадина ещё и сон его потревожила, Шулейман придал ему ускорения пинком ноги, выпихивая с кровати. Не ожидавший этого Том, ничуть не сгруппировавшись, с грохотом свалился на пол. Ударился, не понял, за что, но ни единого писка не обронил.
Озадачившись тем, что Джерри не зашипел матом, не прикрикнул на него, обозвав как-нибудь, не бросился восстанавливать справедливость путём причинения боли, Оскар в подозрениях потянулся к выключателю лампы. Электрический свет, режущий глаза и мозг в самый тёмный ночной час на границе утра, рассеял темноту, оттеснил её в углы, выхватив у мрака сидящую на полу фигуру. Том прищурился лишь в первое мгновение и снова широко раскрыл глаза с напряжённым, отчасти растерянным и испуганным взглядом. Он не успел уйти под прикрытием темноты и теперь, глаза в глаза, не мог сообразить, что ему делать, мысли отказались рождаться и развиваться.
- Том? – произнёс Шулейман недоверчиво, но с затаённым, готовым взорваться тысячами фейерверков счастьем от встречи.
Том не ответил, буквально онемел и не отводил взгляда. Его молчание, огромные шоколадные глаза, выражение лица и даже поза окончательно убедили Оскара и позволили внутри черепной коробки распуститься искрящимся цветам счастья, которого не показал, в противном случае пустился бы в пляс с прыжками до потолка. Не размениваясь на долгий разговор в неравных условиях, Шулейман затащил Тома обратно на кровать, уложил, обняв крепко, надёжно, уткнувшись носом в затылок, и погасил свет.
- Завтра поговорим, а сейчас спи, - сказал Оскар в волосы Тома, окутывая печным теплом горячего, истосковавшегося тела. – Так будем спать, и никаких возражений, я тебя не отпущу. Захочешь в туалет – буди. Или можешь не будить и обмочиться в кровать, я переживу. Плевать.
Снова Том не ответил, не попытался высвободиться из капкана горячих, взявших в плен до утра объятий. Не шевелился, дышал тихо, неслышно, всё в нём притихло, затаившись, кроме беспокойного, страдающего сердца. Не отпуская, Оскар положил ладонь ему на грудь посередине, и волосы колыхнуло дыхание негромкого веления:
- Успокойся. Спи.
По щеке к носу скользнул знакомый и забытый дубовый запах коньяка. Превозмогая себя, Том кивнул, чтобы дать какую-то реакцию, что в темноте, спиной к собеседнику, было глупо. Шулейман считал «ответ» по движению и на том успокоился, растворялся в сладости объятий и соскальзывал в продолжение пьяного, теперь счастливого сна. Изгибом сомкнутых губ улыбался в макушку Тома, пока сон не расслабил лицевые мышцы.
Том лежал и смотрел в темноту, на фоне которой более светлым цветом выделялся прямоугольник окна, где за стеклом огни витрин, машин и тонкий серп молодого жёлтого полумесяца, невидимый с его места. В голове звучали фразы «вчерашнего» разговора, собственные мысли, не утратившие силу и актуальность на настоящий момент. Но теперь понимал, что безрассудно срываться с места не выход – не станет таковым, что просто разорвать отношения и уйти не получится – Оскар не отпустит. Это заставляло чувствовать себя загнанным в угол, бессильным перед обстоятельствами, как когда-то. Он не может остаться – не должен, но и уйти тоже не может, не из-за своего искреннего, похороненного на дне сердца желания быть с человеком, без которого не видит жизни. Пат. Всё возвращается на круги своя… Полное безысходности прошлое оживает, призраки обретают плоть, восставшие мертвецы окружают.