Том расправился со всеми ванными процедурами за пятнадцать минут, вышел в той же тёмной одежде, нечёсаный, с печально склонённой головой и опущенным глазами, поскольку, открыв дверь, заметил, что Оскар всё ещё здесь, и избегал на него смотреть, встречаться взглядом. Шулейман не то что видел – чувствовал, что Том зажат и сторонится его, и взял ситуацию в свои руки.
- Пойдём завтракать, - не предложил, а утвердил Оскар.
Том молчал, не поднимал глаз, снова онемел. Не был уверен, что сможет дать ответ, если захочет, потому что с ночного пробуждения не произнёс и звука, и не ощущал языка, не ощущал возможности управлять им для воспроизведения речи. Прождав ответа целых полминуты, Шулейман подошёл к Тому, поднял его лицо за подбородок и вопросительно выгнул брови. Вынужденно подняв голову, мазнув по Оскару взглядом, Том тотчас скосил глаза в сторону и вниз.
- Старый добрый мутизм? – поинтересовался Шулейман.
Хоть какую-то реакцию Том дал, ещё и новую в сравнении с ночью – отрицательно покачал головой, внутри страдая, выгорая от контакта кожи лица с родными пальцами. Поцеловал бы их и расплакался от тяжести принятого в одиночку решения, которое теперь не знал, как претворить в жизни, и не знал, как вынести, перерубить себя надвое. Но нельзя.
- Тогда скажи что-нибудь, - Оскар отпустил и скрестил руки на груди. – Например, «гриб».
Всё-таки Том посмотрел на него добровольно, изломив брови в удивлении предложенным словом. Шулейман добавил:
- Я просто предложил вариант, ты можешь сказать что-то своё. Идём на кухню?
Том вздохнул, вместе с воздухом набравшись силы и смелости, и наконец разлепил ссохшиеся губы:
- Я не хочу есть. Завтракай без меня.
Лгал. Желудок, из которого уже ушла выпитая вода, ныл от пустоты. В этот самый неподходящий момент живот предательски заурчал, издавая заунывные звуки одинокого кита. Том прикрыл желудок ладонями, будто это могло помочь не позволить звуку повториться и стереть его из памяти Оскара.
- Ага, не хочешь, - сказал Шулейман. – Мне твоих голодных обмороков больше не надо. Пойдём.
- Оскар, я не хочу есть, - повторил Том не слишком убедительное заверение.
Показывая, что короткий спор окончен, Оскар взял его за руку:
- Идём.
Как малого ребёнка, Шулейман за руку отвёл не сопротивляющегося Тома на кухню, своей ладонью грея тонкую прохладную ладонь. Подождал, чтобы Том занял стул, и только после этого переложил оставленный на плите горячий завтрак в две тарелки и также сел за стол.
- Кофе забыл, - разочарованно цокнул языком Оскар, глянув в сторону кофе-машины.
- Я сделаю, - кивнул Том и поднялся из-за стола.
Запустив ответственный за бодрость аппарат, как делал за время их разного сожительства тысячи раз, Том упёрся ладонями в ребро тумб по бокам от машины, опустив голову и ожидая, когда она закончит. Шулейман, успевший попробовать завтрак, без него не ел, смотрел на тонкую спину, выгнутую по вине позы, запутывался взглядом в спутанных волосах, к которым хотелось прикоснуться, пропустить через пальцы.
Перелив обжигающий кофе в две белые чашки, Том поставил одну перед Оскаром, а вторую подле своей тарелки, в кой-то веке сразу не добавив себе молока или сливок, и снова сел, наконец-то попробовал творение Жазель. Завтрак был невероятно вкусным – оладьи с лёгкой кислинкой в нежном тесте и карамелизованной клубникой, текущей сгустившимся сахарно-ягодным соком; настолько вкусным, что помимо воли разогнал тучи на внутреннем небе. Орудуя вилкой и ножом, Шулейман непрестанно следил за ним, считывая, впитывая каждую чёрточку.
- Не надо за мной следить, - в конце концов сказал Том, нарушив царящее за столом молчание, в котором больше не видел, а ощущал направленное на него внимание. – Ешь, не отвлекайся. Я не побегу ни в дверь, ни в окно.
- Хорошо, если так. Но я смотрю на тебя не по этой причине.
Том взглянул на Оскара, но оставил за глазами вопрос: «А почему?», потому что догадывался об ответе, и услышать его было бы больно. Убрав со стола опустевшую тарелку, Том обхватил ладонями чашку и сделал глоток. Чёрный кофе был горький, но этот неласковый вкус больше подходил его горестному состоянию, потому, наверное, и не разбавил его ничем.
Несколько минут Шулейман, пересевший пить кофе на соседний стул, разглядывал Тома и, ничего не сказав, встал из-за стола и куда-то ушёл. Том не обратил внимания, с каким предметом в руках он вернулся, потому, когда расчёска погладила по голове, зубьями цепляя и натягивая спутавшиеся вихры, удивлённо обернулся к вставшему у него за спиной Оскару: