– Можете, если захотите, – отозвалась она. – Я не думаю, что Кэл его убил. Я знаю, что не убивал. Это сделала я.
У меня так и округлились глаза.
– Что вы сделали? Убили Эйслера?
– Да. – Она сглотнула. – Неужели вы не понимаете, в чем дело? Конечно, я должна признаться, что это я убила его, но, когда меня арестуют, Кэл заявит, будто это он убил, потому что я рассказала ему о произошедшем в воскресенье вечером. Но я скажу, что ничего такого ему не рассказывала, и тогда мои показания опровергнут его, и полиция решит, что он просто пытается выгородить меня. Так что все зависит от вас. Вы должны обещать не выдавать полиции то, что Кэл рассказал вам вчера. Потому что это я убила Эйслера, а с какой стати вам меня защищать? С чего вам переживать обо мне, если я убила человека?
Какое-то время я разглядывал ее, а затем сказал:
– Знаете, по крайней мере, вы ответили на мой вопрос, зачем надо было набрасываться на Кремера. Вы хотели внушить мысль, будто вы наказание Господне. Не так уж и глупо, даже почти великолепно, но теперь послушайте меня. Возможно, вам и удастся скормить копам байку, будто это вы убили Эйслера, и на какое-то время с толку их собьете. Но только не меня. Когда вчера я подошел к той кладовой и застал вас с Кэлом, то первым же делом он выложил, что вы думаете, будто это он убил его. Теперь же вы…
– Кэл ошибался. Как же я могла думать, что он убил Эйслера, если знала, что это сделала я?
– Чушь! Я не только слышал, что он сказал, но и видел его лицо, и видел ваше. Вы по-прежнему считаете, что убийство совершил Кэл, и ведете себя как полоумная. – Она опустила голову и закрыла ладонями лицо; плечи у нее затряслись, и я заговорил резче: – Самое худшее, что вы могли бы сделать, – это попытаться убедить копов, будто Эйслера убили вы. Они запутают вас уже через десять минут, и где тогда окажется Кэл? Но возможно, вам следует рассказать им о воскресном вечере, только, естественно, умолчать, что вы сообщили об этом и Кэлу. Если они обнаружат в квартире Эйслера ваши отпечатки, вам придется дать им объяснение, и лучше сделать это прежде, чем они его потребуют. Это будет не трудно, просто расскажите о произошедшем.
– Полиция не найдет моих отпечатков, – произнесла Лаура Джей, во всяком случае, так мне показалось; она все еще закрывала лицо руками, и ее голос звучал глухо.
– Вы сказали, что полиция не найдет ваших отпечатков? – переспросил я.
– Да. Я уверена, что не найдет.
Я так и вытаращился на нее. Не столько из-за слов, сколько из-за тона – ну или не тона, по-прежнему приглушенного, а чего-то такого. Назовите это безумным предчувствием, а что его вызывает, сказать точно ведь никогда нельзя. Оно было столь диким, что я едва не упустил его, вот только упускать предчувствия невыгодно.
– Вы не можете быть уверены, – наконец возразил я. – Вы наверняка к чему-нибудь прикасались. Я был на вечеринке в той квартире. Когда вы вошли, останавливались в холле с мраморными статуями?
– Нет. Он… Мы прошли дальше.
– В гостиную. Там остановились?
– Да.
– Он водил вас по ней и показывал птиц в клетках? Он всегда так делает. Клетки из нержавеющей стали – для отпечатков она идеальна. Вы трогали какую-нибудь клетку?
– Нет, уверена, что не трогала. – Она уронила руки и подняла голову.
– Насколько близко вы к ним подходили?
– Какое… Не очень близко. Уверена, я к ним не прикасалась.
– И я тоже. Еще я уверен, что вы чертова лгунья! В квартире Эйслера нет никаких мраморных статуй и птичьих клеток. Вы никогда там не были. Что же вы тогда за дура такая, а? Вы что же, просто ходите повсюду да врете ради удовольствия?
Естественно, я ожидал реакции, однако не той, что получил. Она выпрямилась в кресле и твердо посмотрела на меня: