В результате отвлечь гида от этой темы стало положительно невозможно. Разрушенные дворцы и обвалившиеся церкви он игнорировал, невежливо отзываясь о них как о вздорной чепухе, возбуждающей нездоровый вкус к декадентству. Свой долг он видел не в том, чтобы побудить нас задуматься о разрушительном влиянии времени, но больше в том, чтобы привлечь наше внимание к средствам разрушенное восстановить. Какое нам дело до героев с отвалившимися головами? Или до лысых святых? Наш интерес должен быть безусловно направлен к живому миру, к девам со струящимся потоком волос, или к собственно струящемуся потоку волос, который у дев может образоваться по трезвом использовании «Кофкео» (или хотя бы к юношам с ярко выраженными усами — в соответствии с изображением на этикетке).
Желая того или не желая, но в своем представлении наш гид разделил мир на две части. Прошлое («до употребления») — болезненный, неблагообразный, безотрадный тоскливый мир. Будущее («после употребления») — мир откормленный, развеселый, типа «да-благословит-всех-господь». Такое положение лишало нашего гида профессиональной пригодности как экскурсовода по монументам средневековой истории.
Он прислал нам в отель по бутылке своего состава. (Как оказалось, в начале нашего совместного общения мы, непредумышленно, его потребовали.) Лично я не могу ни хвалить, ни бранить его средство. Длинная череда разочарований сломила мой дух; вдобавок к этому постоянный аромат керосина, пусть даже легкий, способен вызывать шуточки, особенно если вы человек женатый. Теперь я ничего даже не пробую.
Свою бутылку я отдал Джорджу. Он выпросил ее для одного своего знакомого в Лидсе. (Позже я узнал, что Гаррис отдал ему и свою бутылку, для того же знакомого в Лидсе.)
После Праги наша поездка стала прочно ассоциироваться с запахом чеснока. Джордж сам обратил на это внимание и отнес данный факт на счет господства чеснока в европейской кухне.
В Праге же мы с Гаррисом оказали Джорджу дружескую услугу. Мы заметили, что в последнее время Джордж слишком пристрастился к «Пилзнеру»*. Это немецкое пиво — напиток коварный, особенно в жаркую погоду. Насыщаться им бесконтрольно не следует. Оно не ударяет в голову, но спустя какое-то время губит вам талию. Всякий раз когда я въезжаю в Германию, я говорю себе:
— Нет, пива в Германии я пить не буду. Белое вино местных сортов и немного содовой. Иногда, может быть, стаканчик эмсской или щелочной. Но пива — ни капли. Ну... Или почти ни капли.
Это здоровое, благое решение, которое я рекомендую всем путешественникам. (Осталось только соблюдать его самому.) Джордж, несмотря на мои убеждения, отказался от каких-либо подобных суровых постов. Он сказал, что при умеренном употреблении немецкое пиво для здоровья полезно.
— Стаканчик утром, — сказал он, — стаканчик вечером, или даже парочку. Не повредит никому.
Возможно, он был и прав. Но нас с Гаррисом обеспокоила не парочка, а полдюжины.
— Мы должны что-то сделать, — заметил Гаррис. — Это уже не шутки.
— Это у него наследственное, как он мне объяснил, — ответил я. — У них в роду, я понял, все всегда страдали от жажды.
— Тогда пусть пьет «Аполлинарис»*. Капнуть туда лимонного сока — и никаких проблем. Я вот думаю про его фигуру. Он потеряет все свое природное изящество.
Мы подробно обсудили вопрос и, не без помощи Провидения, разработали план.
Недавно в Праге для украшения города была отлита новая статуя. Кого она изображала, не помню; помню только, в сущности, это был обычный уличный памятник, представляющий собой обычного джентльмена, с обычным прострелом в пояснице, верхом на обычном коне — который всегда стоит на задних ногах, сохраняя передние для попрания Времени.
В деталях, однако, памятник обладал индивидуальностью. Вместо обычного меча или жезла человек держал в вытянутой руке шляпу с плюмажем. У коня же вместо обычного хвоста водопадом наблюдался некий худосочный придаток, несколько не вязавшийся с общей претенциозностью стиля. (Как представляется, реальная кляча с подобным хвостом так гарцевать бы не стала.)
Статуя стояла на небольшой площади у дальнего конца Карлова моста, но стояла там только временно. Перед тем как ставить ее окончательно, городские власти решили, очень разумно, сначала провести практический опыт и посмотреть, где она будет лучше смотреться. Соответственно они изготовили три грубые копии — простые деревянные профили, на которые, конечно, вблизи было не посмотреть, но с расстояния которые нужный эффект производили. Один из них был установлен у подъезда к мосту Франца-Иосифа, второй стоял на площади позади театра, третий — в центре Венцеславовой площади.