Он мысленно перечислил все свои научные работы, название коих, в отличие от многих (заметим), знал назубок, ибо корпел над ними со страстью, вспомнил многие свои успешные выступления, что, надо полагать, добавляли этому миру справедливости, все случаи подаяния, милости и щедрости, проявленных им безвозмездно и искренно, – и ещё хуже загрустил…
А тучи всё сгущались над Шевкоплясом: Оксана Фёдоровна, отправленная в Париж, куда-то запропастилась. Нет, она, конечно же, отзвонилась, предупредила, что задержится, назвала номер рейса, однако Константин Виленович с трудом верил, что те деньги, которые он отсчитал рукой, имеющей подозренья, ещё не промотаны и что-то ещё осталось на целых три дня с нынешним драконовским курсом валюты…
В особняке как-то стало особенно пусто, как-то особенно высоки и равнодушны стали потолки и каким-то сухим, неминуемо старческим профилем проезжал Шевкопляс мимо зеркала, так как катался по второму этажу от нервов и без толку. Леночка отпросилась на два часа поспать, и он, чувствуя уже лёгкое головокружение от своего катания, решил сесть за книгу. Как бы уже чтобы забыться, а не во имя того-то и того-то. Нет, просто чтобы погрузиться в другой мир. Туда, где он наделён абсолютной властью над героем и может вертеть-крутить-вращать-кружить им, как захочет, и четвертовать его ради одной только своей утехи и тут же, с демиургической милостью Жизнедарителя, славного Энки, премудрого Яхве, жаловать ему исцеления, прозрения, воскресения и многие головокружительные почести, сажать его на трон, избирать президентом и подкладывать ему в блюдо оливковую косточку, которой он поперхнётся и преставится, прибыв с заморского саммита на земли родные, и возлетит душою гулять по тем пространствам и высям, которые пожелает ему озарённый разум автора…
Казалось бы, это ещё оставалось во власти Константина Виленовича: в самом деле, придумывай и пиши. Отчего-то же безумному Коридону письмо не поддавалось. О, «мы», которые машем вам кожаными шляпами, намекая постоянно на нечто вас раздражающее, не знаем отчего! «Мы» лишь бесстрастно констатируем: Константин Виленович погряз, совершенно заразился баженовской мнительностью, ещё более подготовился к предательству со стороны Оксаны Фёдоровны, которую он был готов уже сам отлучить от себя и погнать из особняка, как дворняжку, припомнив ей пункт номер тридцать девять и обвинив её в сговоре с Арбитражем и тайным соперником.
О чём он писал все те четыре часа? О том, о чём совершенно не хотел писать! Знаете как? Он бы хотел писать со смехом, с самодовольством, с абсолютизмом, если желаете, а строчил, скорчившись, чувствуя то приступы тошноты, то головокружения, то бессилие от того, что и здесь – леща ему. И тут он не Абсолют! Бажен, этот Бажен Нежин, которого и не существовало бы вовеки и присно в столетиях, если бы не он, законнорождённый и сущий Константин Виленович Шевкопляс, гнёт свою дугу, размышляет о всякой ереси, от которой у Константина Виленовича ум за разум заходит, и, главное, его, самого автора, его настропаляет, что и как ему делать с Оксаной Фёдоровной и с кем надо пообщаться, чтобы проникнуть в тёмное дельце судейского заговора!
Тем временем страницы лились как по маслу, будто не им писаны, а автор их всё глуше, всё тише и точнее уверовал в заговор и в неверность Оксаны.
– И парень-то записки кидал! И служит двум чертям! И любовник он её, и приспешник арбитражный! Всё! Точно из Арбитража уши торчат, точно там кто-то подсиживает! И зеркало она разбила! Любимого потеряла! Любимого, видите ли! – на этой бесславной мысли, снова ударившей его в самое сердце, в котором хоть и не заводилось любви, но всё же похожие сентенции присутствовали и хилые любовные лишайнички произрастали, Шевкопляс отшвырнул компьютер и озлобленно покатил к Леночке. Естественно, за уткой.