– Да это же замечательно, Паш! – схватила Ольга третий эскиз, на котором китоврас, пахнущее дымом и елью дитя бескрайних лесов, распахнув крылья, целился в бегущего стремглав оленя.
А Бахрушин, сомневающийся, скорее, по политическому поводу – стоит ли ему поддержать милую Ольгу, чьи глаза и правда еленьи и лучше уж в них не смотреть, или занять позиции Павла Артемьевича, глядящего с высоты своего управленческого опыта зорче и дальше, – просто проходил мимо каждого, поглаживая подбородок и нагибаясь, и издавал звуки раздумий.
Вот, нашёл повод позвонить Луизочке. И так как Костряков уже начинал сомневаться в её дружеском к нему расположении, ибо не пойми кого она послала, он поднялся наверх, подальше от всех. Однако Луиза уверила, что Нежин – примернейший студент и истовый трудолюб, и поводов для беспокойства нет, а что до трясущихся рук, так это, скорее, от непременного желания угодить высокому чутью заказчика… И Павел Артемьевич вышел из кабинета в совершенно в другом расположении.
– Ну что вы скажете, Сергей Иванович? – издалека послышался зычный и добродушный голос Павла Артемьевича, спускающегося по лестнице и шаркающего по светлому дубовому полу, инкрустированному мраморными гербиками, чувяками из мягкой овчинки.
– Есть вполне неплохие работы, вот, я солидарен с Ольгой относительно этой, – и Бахрушин тыкнул на третий эскиз и краешком глаза посмотрел на женщину, – однако исходя из своего богатого опыта, – чванливо добавил он, – должен заметить, что в представленных эскизах не хватает той самой этничности, того русского зерна, идейного, надо признать, компонента, о котором вы справедливо говорили и которым, несомненно…
– Вы полагаете? – перебил его Костряков, поднявший третий эскиз и уже условившийся с Ольгой глазами, что он в самом деле хорош.
– Да, – замолчал Бахрушин.
И чему-то Костряков был рад. Вовсе не китоврасам. Но как чертовски он был рад! А как молод!
– Делаем! Берём! – широко и очаровательно он улыбнулся всем и энергично пожал руку Нежина, а затем Бахрушина. – Прощаюсь, мне надо идти!
И его массивная фигура, пышущая довольством и моложавостью, покинула сверкающий зал. Бахрушин оскорбился. Нежин изнемог ещё больше от радости и едва ли полностью осознавал своё счастье, и то, что его пронесло с книгами. Дрожащей рукой он положил третий эскиз в папку, забыв про остальные, и пообещал себе старательно и честно исполнить вывески для лавочки старьёвщика (ниточки-то всё плелись), и разрешил проспать семь часов и семь минут, чтоб вышло непременно две семёрки. Ольга простила Бахрушина за чванство, а «поражённого стрелой амура» юношу попросила подарить ей забытые эскизы.
– «Испанский понедельник» и «Японский вторник», – Нежин расставил плакаты по стульям, а притихший старьёвщик, ничуть не удивившийся его приходу, одетый в будничный костюм, изучающе смотрел на работы и не улыбался.
Вид у него был тёмный, подавленный.
– А «Славянскую среду» принесу через дня два-три, у меня сейчас учёба полным ходом, в мастерской загрузили, – решил приврать Нежин, желая сохранить в неизвестности тот факт, что работает над росписью стены, выполняет первый заказ, таким образом не поколебав хрупкое своё счастье чьим-то грубым знанием об оном. – Вам не нравится?
Старьёвщик вздохнул очень тяжело:
– Что вы, очень даже нравятся… Но думаю, спасут ли меня ваши прекрасные плакаты? Сами видите мою ситуацию, – и он меланхолично оглянул свою лавку, в которой десятилетие вот уже ничего не менялось. Наверное, только лишь прибавилось копеечное колечко с кентавром. – Знаете, и «Славянскую среду» можете не писать. Тем более у вас учеба. А я подумал, что рубаха мне будет не к лицу.
– Нет-нет, я с радостью принесу «Славянскую среду»! Даже постараюсь раньше! – испугался художник, как всегда, своему.
Старьёвщик посмотрел на него как-то странно, пронзительно, Нежину даже показалось на миг, что продавец древностей видит его насквозь и всё-всё знает о его выдумках и о том, на что он и как позарился, и сказал сухо:
– Ну что ж, благодарю.
Когда Нежин принес под мышкой «Славянскую среду» – выполнил он её старательно и вскорости, как и обещал прядильне (точнее, если уж въедаться, конечно, он обещал самому себе, так как прядильня не могла похвастать ни антропоморфностью, ни милостью и снисхождением к какому-либо малоразвитому разуму и являлась по сути своей высшей абстракцией, однако имеющей такую убийственную зверскую силу, что могла завалить любого, и вовсе не от своей злонамеренности), а случилось это через два дня, он увидел, что дверь заколочена перекрещенными досками, на них висит металлический почтовый ящик, набитый листами, которые высовывались из него и даже лежали рядом в пакете, подвешенном на гвозде.