Он выбежал, не попрощавшись. В нервном уме щёлкали варианты переделок и изменений. Но даже более его волновало: почему сегодня? Почему именно в этот судьбоносный день, а всё это время никаких промахов не примечал.
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Это несостоятельность! – атаковал он себя. – Торба глухая, вот и получи глаза, и посмотри, чего на самом деле стоят твои работы!» Ворвавшись домой, он помчался работать над новыми эскизами. Через час появился эскиз: на фоне китовраса с оленем появились небольшие птицедевы с изящными, будто прозрачными, кистями – закончив, он их отшвырнул. Потом вырисовывались волчьи ягоды, сочные от яда, лютики в тревожных полутенях, пышные ложноягоды, похожие на сладкие тыквы, на китоврасе возникали красный кафтан с богатой застежкой, купеческая шапка, соболиным мехом отороченная, – всё он отвергал…
И до чего же иначе он смотрел на китовраса! Будто, когда получил подтверждение своей теории, до него, наконец, дошло, что и китоврас – ох, вовсе не тот мифический человекоконь, не искусственный мёртвый символ, за который его принимают, а нечто иное, совершенно явно существующее, витающее, как нумен, как бессознательное, вне иллюзорных чувств и их доступности. Нет, он не скакал в его воображении, как живой, но он и не был полностью кастрирован от этой живости, как не может быть её полностью лишён архаичный истукан, спасавший тысячелетия назад людей от засухи – иными словами, китоврас обладал своим планом.
И как же теперь смешно и абсурдно показалось художнику изображать его эдаким дитём леса, награждать его, обладателя двойной природы, превзошедшего саму дуальность, купеческой шапкой и луком и заставлять метить в оленя…
«И правда, он беседует с немеркнущим солнцем Соломона», – подумал юноша, и его как будто оттолкнуло от бумаги. «Что со мной опять?» – у Нежина заколотилось сердце, он ощутил слабость, вспомнил блестящий знак и вдруг очень испугался, что сошёл с ума, что всё это дикие бредни и, если он сделает вперёд хоть шаг, то уже не вернётся к разумности… «Да что же ты, не китоврас, а какое-то злое чудовище, что же ты мучаешь меня?» – пронеслось у него с обидой, но тут же он вспомнил – где-то читал, – что нет на земле ничего страшнее знания, и, если ты не перепугался ни разу до смерти, значит, знаний у тебя с голубиный помёт, и Нежин будто шагнул вперёд, в самый ужас…
Страх его набирал обороты, наверное, с ним бы случилось то, что медики называют панической атакой, и ему пришлось бы вызвать «Скорую», но вдруг он так обозлился на человеческую слабость, на то, что дрожит весь как лист и никакое знание принять не может, что прошептал: «Скажи мне тогда, кто ты и как тебя нарисовать?»
Спросив так, он сел, а страх стоял у него в ушах, в глазах, в уме в таком гигантском своём обличье, в таком инфернальном развёрнутом масштабе, что от одного этого масштаба малому смертному созданию становится нестерпимо… Но он терпел и не поддавался ему. Шло некое противостояние. Как будто чинили всё против него, чтоб он не смел ничего спрашивать, и пытались убедить его, что он давно дурачок и юродивый, что ему пора это признать и сдаться… А ему казалось, что лишнее движение – и он завопит, как только может, как будто мозги ему заживо раскручивают, и не опомнится, поэтому молчал и терпел. Но всё нарастало. Он захотел зажмуриться, но в какую-то секунду понял, что не надо, и перевёл глаза в сторону, как будто ничего вообще не происходило, никаких страданий он не претерпевал… И тогда его озарило! И так и облили его светом звёздные айсберги и лучи картины Троесолнца. Вот как надо нарисовать! И так он перекинет мост от Древней Руси к её будущему крещению, подобному землетрясению в стране язычников, и не погрешит против идеи Кострякова, и не погрешит против Бахрушина, которому не хватало русскости, и самое главное – против космогонии и собственного чувства. Нашлось! (По причине, обозначенной в самой преамбуле нашего повествования, мы умолчим о том, что конкретно было изображено на картине и в чём состояла её суть, потому как по-прежнему её бережём от всяческих ненормативных мыслей и слов, памятуя, что всякая мысль и слово ad hoc являются ненормативными.)
Написав эскиз, он уснул, исполненный небывалого блаженства, и наутро поехал на троллейбусе к Кострякову, во-первых, чтобы утвердить изменения, а главное, чтоб поскорее начать воплощать в жизнь. Однако заказчика дома не оказалось. Ввиду его отсутствия и изнемогая от прыти, которая лихо перекинулась теперь на еду, он угощался борщом с пампушками, салом и сахарными калачами, корзиночками-плетёнками, кабаньими купатами, луком и конфетами, проглатывая их без сочетаний, как крокодил, и не осознавая вкуса (впрочем, на радость Ольге, которая относилась к тому доброму разряду женщин, что рассматривают количество пищи, поглощённое за их столом, знаком расположения и испытывают дивное наслаждение от того, чтобы побольше суметь засунуть в едока, будь он толст, или тонок, или даже безразличен совершенно).