И тут кто-то оскорбительно (с видом брезгливости) потянул двумя пальчиками в горсточке меня за взмокшую от этой истории рубашку: «Это кресло из коллекции Корон, юный человек, здесь нельзя сидеть», – тенденциозно пропищал голос, и я увидел пренеприятную продавщицу с химическими завитками, как у пледа, и чёрным пушком над тонкой, как у англичанина, верхней губой.
Я встал и поплёлся, и дальше и дальше, и никак не мог найти маму (или делал вид, что не могу), и смотрел на эти кровати, на которых так хотелось заняться тем, чем я ещё не занимался… Вечером, когда я лежал в новой солдатской кровати из ДСП, я изменил свой вердикт и рукоблудил на Василька.
На будущий день, стоя в столовой в очереди прямо перед ней (специально подгадала и присоседилась ко мне), я не пропустил её вперед, не поздоровался, не помог донести поднос с кашей и супом и вообще на неё не смотрел. Зато как же я смотрел на неё в своей дээспэшной кровати, когда закрывал глаза!.. И, надо отдать мне должное, я брал её не только на ту кровать и все те кровати, но я и выдумывал свои модели, становился фараоном, а она Хатшепсут, измазанной шоколадом, я был жрецом, она – девственницей на закланье, я был конкистадором, а она туземкой, мы были в сталактитовых пещерах, у горы, грязные от вулканического пепла, мы были во всех летательных и плавающих аппаратах, на Китайской стене и директорском столе, с банными вениками в заброшенной среди тайги парной и на скошенных банановых листах в жаркой африканской роще, и, конечно, мы были в школьной раздевалке.
И наконец, перед последним звонком, когда мы с Саранчой впервые накурились травки, которую тот где-то надыбал, мы оказались в этой раздевалке по-настоящему. Обкуренный, я, едва не умерев от смеха с Саранчой в огороде (огородом мы называли закуток за школой, где росли кистистая чёрная бузина и кизил), вдруг перестал ржать и бить себя по коленкам, и понял, что просто сдохну в следующий момент, если не овладею ею. Мне и до этого казалось, что я сдохну по тому же самому поводу, но сейчас пропал страх и всё было иначе.
Не сказав ни слова Саранче, я покинул огород и кинулся её искать. Лиля Шарова, встретившаяся мне на пути, дала ориентир: якобы они пошли в гимнастическую пристройку отрепетировать танец, который сюрпризом – это не подлежало огласке – собирались исполнить на выпускном. Я вломился в женскую раздевалку (обычно её обходил десятой дорогой из страха большого скопления девочек в тренировочных лосинах и чешках), и что тут поднялось! Сумасшедший писк и визг, прыганье по скамейкам, с порога в меня полетели самые невообразимые предметы – от блузок, обручей и тапков до крошечных и вполне уже больших бюстгальтеров. Закрывшись чем под руку пришлось, девочки хихикали и бранились вперемежку, а одетая Лена Маркова в прямом смысле ринулась на меня с тумаками, мол, уходи подобру, но я физически был не в состоянии уйти и в то же время защититься от её побоев, которые привели к тому, что все девочки осмелели, и, ещё прикрывая то отсутствующий верх, то низ, стали меня линчевать и даже глумиться.
Тогда, чуть-чуть придя в себя и поняв, что Василька среди них нет, я хлопнул дверью и помчался в зал, где она стояла напротив зеркала, закинув ногу на станок… И когда я это увидел, у меня аж вырвался непроизвольный рык! Я её схватил за руку, так что ей, скинутой так грубо со станка, пришлось ещё попрыгать за мной на одной ноге, и, не позволяя ей выдраться, молча тащил её в мужскую раздевалку, которая, на счастье, оказалась не заперта и пустынна, как лампа джинна. Тут, прижав к стене, я зажал её в объятиях и с мучительной тягой проскрежетал: «Я тебя люблю», – и проскрежетал я не из-за того, что это было неправдой, а из-за того, что это было чересчур правдой, такой накалённой и накопленной, такой нарывающей и взбухшей, что скалились зубы, что я не мог шептать нежно, не мог говорить красиво, мог только рычать, рвать, сжимать… Она в тот момент напоминала пойманную пташку. Слабая, дрожащая, она еле слышно простонала, приоткрыв ротик и не закрыв его, и чуть выгнула, как будто соглашаясь со всем моим зверством, свою школьническую грудь. Я залез рукой, нащупав нечто обжигающе приятное, стал целовать её в шею, в мягкую, ароматную шею, потом сорвал майку и губами впился в её мягкие, как розочки, сосочки и тут же кончил, и тут же свалился перед ней на колени, и зарыдал…