На следующий день после этого апогея я впервые пришёл умытый, очищенный, перевернувший все унижения себе в победы. Сумел! Кротко и несколько просветлённо поздоровавшись со всеми, я сам лично прошёл к центру как натура. Мастер меня оглядел и сказал:
– Я вижу, вы готовы уже выступить натурой?
– Да.
– В таком случае задача выполнена. Присядьте на место.
И он положил перед нами в центр на постамент скульптуру лягушки. Ребята переглянулись. «Лягушка?! – вопросительно вопрошали их лица. – Что сегодня нам от него ждать?»
– Чтоб быть художником, вам мало уметь рисовать натуры, – после долгой, принижающей нас паузы сказал Ерошевич, пока мы заглядывали ему в рот. – Вам надо стать ею, отбросив всю спесь. Вам надо стать этой лягушкой больше, чем её художником. И быть этой простой и нелицеприятной лягушкой столько, сколько понадобится, чтоб из неё уже, из этого внутреннего переживания родиться художником! И не тем, кто рисует сотую лягушку, а тем, кто впервые вылупился из неё и никогда в жизни ничего подобного не видел, – говорил Ерошевич, расставляя паузы, как капканы. – И запомните, если вы овладеете навыками и техниками, но будете денно и нощно тревожиться о том, что вы художник, и ощущать себя им, вы будете бездарны… Истинными художниками вы станете только тогда, когда, овладев всем этим, вы забудете, кто вы: художник или объект его творчества. И только тогда вы создадите Афродиту, выходящую из пены морской, только тогда вы изумитесь своим глазам и станете Боттичелли.
Мы были пойманы! И летним светом из массивных двухметровых окон, и зовущим авантюризмом его слов. В нас аж зудели Афродиты, и пены, и жажда работать. А я клял себя: и как я мог так глупо и гадко на него, настоящего мастера, роптать? Как мог выдумывать эти инфантильные пасквили и карикатуры! А Виктор Степанович, по своему обыкновению заложив руки за спину, ходил кругом, иногда пристукивая каблуком. В своем обходе он не задерживался около меня, потому что знал, что я стыжусь за свои мысли, и милосердно дал мне время оклематься.
Признаюсь, техника моя действительно ослабла, но в то же время именно эта дряблость мазков, наметившая очередной приступ раздражения, позволила мне открыть могущество точки. Мы пока не проходили пуантилизма, поэтому то, что делали руки, исходило из инстинкта: вдруг, сам не понимая почему (наверное, от психа), я стал точечно долбить и клевать кистью, стараясь, чтобы раздельность точек не приводила к их изолированности. Так, лягушка превращалась в размытое, двусмысленное болотце: с одной стороны, отдельная божья тварь, с другой стороны, топкая пучина. И тут нащупались идея и видение. Я понял, что дело в температуре точек. Мне хотелось совместить холодно-нефритовый оттенок с тёплым оттенком армейского камуфляжа, добавив кое-где цитрусово-зелёные блики, потому что по замыслу именно в тёпло-холодном температурном измерении раскрывалась моя квакуша, и именно благодаря этой «температурности» она и тонула обратно, превращаясь в болотную жижу больших и малых точек.
– А чё, прикольно, прям оптический обман, – громко шепнул Русик, когда мы открыли свои работы.
После публичных издевательств Ерошевича ребята стали гораздо терпимее и дружелюбнее ко мне относиться, поэтому могли себе позволить даже комментарий, хотя в этот раз, глянув глубже, я увидел, что Русик просто пытается своим шёпотом вызвать Виктора Степановича, намеренно проигнорировавшего моё новаторство, на реакцию. И в силу всех обстоятельств на реакцию негативную. Квакуша осталась без внимания, а однокашникам, конечно, тоже не терпелось понять, стоит ли им отходить от заданных правил, но Ерошевич, надев маску (мы так называли его выражение, когда он, насытившись нашими рисунками, отрешённо воздевал очи поверх нас и становился невероятно элегантен в движениях, как будто мы его зрители, а он безмолвствующий, но двигающийся Нерон, говорящий своим молчанием), как всегда, генерировал для нас новую тему на завтра, а также афоризм к размышлению или некую мудрость, которая подчас была понятна только ему, а иногда звучала и как нелепость: