Ощущение упадка усиливалось и тем, что до этого я уже пытался найти трактовку для воительницы, но не мог: во всех эскизах оказывались промахи. Тогда я переключился на портрет Влады и впервые вышел на действительно достойный результат. Бац – и всё резко изменилось! Пережитый успех с ним и одновременно близость с Владой серьёзно поколебали мой мир: совершив такой резкий скачок, я сам не успел ничего толком разобрать и понять. Была и ещё одна более объективная причина: всеми фибрами я противился тому, чтобы писать картину для квартиры, в которой этот урод трахает женщину, ставшую к тому моменту моей.
Началась охота на гиппопотама со ссоры. Помню, как, совершенно взбешённый, я боялся, что дойду до рукоприкладства – схвачу её, ядовитую и нелюбезную, и начну стегать ремнём. В пылу скандала я потребовал, чтоб она ушла от него. И она действительно ушла. Но не от него, а от меня. Наверное, это самая абсурдная охота за всю историю течения Нила: не успел охотник найти в чаще гиппопотама, как его укусил священный кузнечик, и он, больной, отбыл в пещеру. Славен, славен день охоты на гиппопотама! Даже если и гиппопотама нет, и кузнечика, нет дня, нет ни ночи, ни утренней зари, потому что одно лишь затмение… Славен же… По крайней мере, так рисуют немеркнущие краски того плато.
Когда она от меня ушла, я полюбил боль (история повторялась, как с Васильком). Признаюсь, тогда я кичился своей болью и доводил её до глупейших апогеев. Я даже поражаюсь, был ли это действительно я. Или я существую только секунду, а до и после – всё это не я, а другое я, которое мной является настолько же, насколько и не является. Иными словами, есть преемственность одной комбинации и следующей, но нет монолитности и цельности. И эти комбинации, как курфюрсты Священной Римской империи, внешне выглядят одним, но единство их зыбко и достаточно условно.
Что это были за апогеи? Например, после того как я взял у Вазгена деньги, которые мне причитались за портрет Влады (а это как раз совпало с её уходом и моим дальнейшим отказом писать ему Аруру), мне вздумалось отрубить себе пальцы. Понятно, оказаться в той ситуации омерзительно, и сейчас я был бы рад, если бы не кривя душой мог сказать, что пытался себя искалечить из протеста ситуации. Фестончики! Экшен! Но вот хоть четвертуйте меня, не был это я! Кто-то другой, на меня едва ли похожий! И ведь можно списать подобное на состояние аффекта, но я-то помню, что вынашивал идею не один день! Я слился с ней настолько, будто она была гармоничным продолжением меня и логичным следствием пустого пафоса «чата». Как будто она была квинтэссенцией моего духа, шерстяным узелком моей судьбы, в шаманской вязи которой должны быть расшиты именно такие животные точки накала, гнева, ненависти и страсти.
В следующем утверждении я рискую окончательно потерять ваше доверие, счастливейший человек живущий, но обойти его в угоду своему корыстному желанию выговориться не могу. Как я уже писал (и этот факт имел эмпирические подтверждения, не спрашивайте какие), нас нет. Нас нет. Ни вас, ни меня. Именно отсюда идёт абсолютно верное ощущение, что то был не я, а такая же выдумка субъективно-коллективного характера, что и я сейчас. Ведь и сейчас, когда я смотрю на себя со стороны: седой, с выросшим как по заказу вандейковским носом, с гусиными складками на дряблой шее, с глазами – тусклыми фонарями, в коих пищат подвальные мыши, то понимаю, что передо мной набор свободных ассоциаций, позволяющих чувствовать себя в блюдечке «себя». Нет-нет, вы не так поняли! Даже если бы у меня была завидная борода Кара-Мурзы и пресс спартанца, это не изменило бы манеры самосознания! Будучи более эстетичными и приятными, эти ассоциации также оставались бы вторичным и третичным переработанным сырьём, то есть таким же не-мной, как и тем, кто пытался отрубить себе пальцы, и тем, кто это рассказывает. Вообще, любой рассказ, любое повествование – это умножение псевдо, эксплуатация несуществующего во имя укрепления его с тем коварным и жизнеутверждающим замыслом, чтобы его ощутить существующим. Все мы играем в эту игру.