– Пока вы тут гуляете, на мне всё хозяйство. Костёр, тушёнка на вас всех, спички охотничьи, у меня там в рюкзаке целый лагерь. А из вас кто-то что-то взял? Только кисточки? И как можно быть такими неорганизованными! Один ветер в голове! – седлал излюбленного коня Мареев.
– Да, Марюша, ты у нас гений места, а ещё хозяйства! – сказал Федя.
Разомлевший Костик, не уловив иронии, перестал сетовать на меня и Федосона за витания в облаках и на том решил вынуть нас из опалы:
– Кстати, очень неплохая ягодка, Бажен, недаром ты её так прорисовывал, – и затем к Феде: – На ещё тушёночки, вкусная.
– Спасибо. – Синёв взял ещё банку.
– Пожалуйста, Федосончик, но всё равно поражаюсь, как можно собирать грибы и потеряться. В этом весь ты, не от мира сего, – жуя тушёнку и пододвигаясь ближе в костру, говорил Мареев, освещаемый огнём и от этого напоминающий ненца в яранге.
– По сравнению с Баженом я ещё от мира сего, – снова оскорбился Федя.
– Не, ну этот вообще, зна-а-атный, – причмокнул Костик.
– Кость, ну ты так тоже не хвастай материалистичностью, а то у тебя так и кисти задеревенеют, – рассудил Санёк Рубанов, копоша веткой золу.
– Странные у вас обо мне стереотипы. Вон Бажен спросил, не вешаться ли я собрался, – с претензией рассказал Федя.
Мареев и Рубанов прыснули смехом. Рубанов характерно загигикал, захлопал себя, так, что и мы подключились.
– Федосон, извини! Чтобы вытащить этого домоседа, мне пришлось сказать, что ты вешаться собрался. И то, падла, не хотел!
– Правда не хотел? – оскорбился Синёв.
Рубанов был явно в курсе.
– Так, а с Люсей всё хорошо? – серьёзно спросил я.
– Да всё с ней хорошо, – развел руками Федя и повернулся с кулаком к Марееву, – хотя бы Люську не трогал!
– И ведь ты как специально в лесу заблудился! – пытался выговорить зардевшийся в смехе Костик.
– Я не заблудился, а грибы собирал. И между прочим, летающая душа – это прекрасно, хуже, чем та, что ходит по земле, – с намёком ответил он.
– Ну, – успокоился тут же Мареев, – у меня тоже душа летает. Иначе бы я не вытаскивал Бажена.
– Но и так мою не доставал…
– А кто её достаёт? Я говорю «летающая душа», я разве сказал, что это плохо?
– Да, ты постоянно меня этим подкалываешь.
– Ну потому что ты – ранимая летающая душа.
– Ну а ты полети со мной!
– Не ссы, Федя! Я тоже летаю.
– Сейчас ты жуёшь тушёнку.
Ярлыки были пережёваны, все роли разделены, как в игре ток-а-ток, оставалось только чавкать и бросать каучуковый мяч. И они чавкали и бросали мяч. Меня это снова отвратило. Но на этот раз я попытался расслабиться и забавляться, в конечном итоге оказалось, что весь этот сыр-бор Костик организовал, чтоб вытащить меня.
– Бажен опять улетел, смотрите, сейчас прям с рюмкой замедитирует, – принялись они за меня.
– Давайте сменим пластинку, а? Поговорим о чём-то дельном. У кого какие идеи появились за последнее время? – спросил я.
– Как Ирочка? – сказал Мареев, косясь на Рубанова.
– Да, давайте. Бажен, ты снова стал девственником? – подхватил Федя, которому не хотелось быть «ранимой душой».
– Нет, у него же какая-то там крутая мадам, – попытался заступиться Рубанов, но сделал это так коряво, что вышло ещё хуже.
– Вечный девственник, – чокнулся я со всеми, пытаясь поскорее занять их рты.
Благо мы не могли рассиживаться долго, нужно было успеть на автобусе вернуться в город. А там, вдали от лесного гнуса, мы планировали продолжить сабантуй.
Они продолжали перебиваться на спор о материализме и летающих душах, а я впервые за долгий период пил с удовольствием, предчувствуя, как во мне просыпается нечто живое. Да, меня по-прежнему не было (как не было и моих друзей), и одновременно мы все были. Особенно эта дихотомия осветилась достоверностью, когда мы в четыре глотки, несмотря на стуки по батарее, подававшиеся сверху, запели «Звезду по имени Солнце». И тогда, честное слово, мы сами были красотой, не потому что мы, именно вот эти, а потому что Мы, разбросанные искорки единого пламени!.. А моё я, отколовшееся от чего-то большего, в ритмах Цоя растворялось, поддаваясь дисперсности, а потом по воле центробежной силы снова возвращалось в себя – я был элементом движения. Мы все вчетвером были движением, как некогда небо, которое я увидел. И как и небо, мы были хмельны и беспредельно свободны!!!
И пусть душу мы получаем не как бремя, что заключит нас навечно в рай или ад, а как школу, способную вывести в университеты, где, быть может, мы подтвердим своё право на индивидуальное бытие, – приключения сознания удивительнейшие из всего возможного. Экшен в чистом проявлении. Надо признать, что Мареев мне здорово помог: опять искать, опять находиться точкой в космосе, да при этом взяться за кисти… Осанна! Я хотел заслужить право на душу! Но вот вопрос – как?!