Неудивительно, что на следующий день, часов так около двух пополудни, в ресторан, где я работал (в отсутствие заказов мне приходилось перебиваться разными заработками), зашла Влада. Не знаю, хотела ли она пообедать или встретиться с кем-то, но уверен, что в этой взаимосвязи моего недавнего «выздоровления» с её появлением не обошлось без закономерности. Иными словами, это вовсе не случайность, а закон. Конечно, существует несколько принципиально разных гипотез. Было ли это искушением, что посылается всякому, кто ставит себе какую-нибудь чистую цель? Явилось ли это подтверждением существования единого энергоинформационного поля, которое расширилось сведением о трансформациях во мне? Или она стала тем сосудом жизни, тем земным благом, что надо испытать, чтобы не отвергать так рьяно наслаждения (будучи прирождённым противником гедонизма, я к данному заявлению скептичен)? Я был в жизни счастлив. Может быть, как никто. При этом ещё раз повторю – в басни с земными благами не верю. Отчасти из-за того, что сам не умею соблюдать технику безопасности в отношении земных благ и сразу превращаюсь в свинью.
Скорее всего, она услышала, что я работаю в ресторане, и специально пришла: слишком наигранно выглядел её вздох, когда она чуть не выронила свою сумочку, слишком картинно она завесилась волнами волос. But nobody knows. А если она специально пришла, то зачем: чтоб использовать меня и переехать за границу или чтобы вернуть меня? Последнее отметаю напрочь, остаётся только первое – но и оно неправда. Увы! Правда, вечно мечущаяся между противоположностями, её составляющими, всегда сложнее.
На следующий вечер мы были уже в номере люкс. Зачем и почему, когда у меня есть прекрасный чердак? Потому что она сказала, что ей нравится, «когда красиво». Мне тоже, поэтому я решил, что как-нибудь выкручусь, хотя на тот момент меня уже уволили из ресторана (чтобы уйти с ней, я разругался со всеми и вся). Подумаешь, оказался без работы! Зато у меня был земной сосуд, полный… Чем же он был полон?!
Влажные, ворсистые мои лапы (она решила в тот вечер меня называть «ягуаром»), мои изголодавшиеся лапы путешествовали по белым сатиновым впадинам и холмам. «Кошечка упрямится», – прохрипел я (всё ещё простуженный), диссонируя с атмосферой романтики. Свечи-таблетки качались в прозрачных чашах, наполняли воду бликами и волнением, блестело и улыбалось зеркало в раме, напоминая солнце Пиросмани, и люстра спадала тонкими стеклянными нитями до пола, на котором чернели лепестки.
– Я хотела, чтоб было красиво, – чуть отползая от меня, повторила Влада.
– Но ведь уже достаточно красиво, – возмутился я (сколько всего я уже замутил с этими свечами).
Но мой тон разбивал чувство красоты, как китайскую вазу, и я сам, алчный до красоты, рассердился. Ведь я уже, получается, напортил. Стало жалко усилий.
– Нет, – отбрыкнулась Влада и, сверкнув глазами, гневно и страдальчески уставилась в чаши, в которых так спокойно волновался свет.
– Что тебе ещё надо?
Она встала, достала из кармана брошенного пиджака пачку сигарет, закурила.
– Не знаю. Извини.
Влада смотрела на дым. Я смотрел на неё и на воду. Ей было приятнее смотреть на дым. Дым сомневающийся, переменчивый… Он может разделить с тобой переживание, изменить его, вода же его только смоет. Запах никотина бил в нос и до глубин прожигал то, что было возбуждено.
– Я бы тебе сказал, что ты… – дальше мне хотелось сказать «ебёшь мне мозг», потому что злился, что она вредничает, а значит, не так соскучилась по мне. Тогда я не понимал, зачем ей я, но я сдержал раздражение и добавил с улыбкой: – Взрываешь мне мозг.
Он была красива, как ненастоящая. Ужасающе красива. Я даже боялся, что по причине её излишней красоты у меня что-то не сработает. Вдруг мой мозг решит, что она богиня?.. Надо признать, она – первая по-настоящему красивая женщина в моей жизни. Я не любил красивых женщин, я любил тех, кому мог добавлять красоту своими глазами, – милых. Ей же нечего добавить. Даже более – я временами ненавидел красивых женщин, в них концентрировался яд. Поэтому красота Влады, её идеальная грудь, округлые бёдра, длинные ноги и длинные, как у египетской царицы, глаза были тем, что вызывало во мне некое отторжение, несмотря на неистовое вожделение.
– Я его не тебе, а себе… – ответила она и продолжила с некоторой тревогой, как будто этот дым её пугал или из него на неё смотрели лица, которые она видела, но о которых сказать мне не могла, – я не могу поймать ту красоту, о которой говорю… её здесь нет… быть может, чуточку в дыме от сигареты.