Влада осталась стоять и смотреть на меня странно. Во фрустрации. Затем молча, ещё раз запахнув халат, который норовил разъехаться и сильно (доносилось даже на расстоянии) пах виноградным маслом, не приглашая меня, прошла и села на диван. Она посидела ровно, как пахучая статуя, а затем поджала ноги, положила маленькую в узорах подушку себе на живот и накренилась вбок, не обратив внимания на то, что локтем зажала распущенные волосы.
– Почему ты молчишь? – спросил я, присаживаясь к ней и заражаясь её фрустрацией. – Ответь. Не надо вспоминать никаких слов. Не надо, я всё равно так не считаю, – силился говорить я по накатанной версии, которую проигрывал, пока шёл по Затону.
Сейчас эта версия была какой-то чужой, будто неправильно подобранной. Сшитой по корявым лекалам. Но я говорил, несмотря на то, что тоже, как она до этого, хотел сесть прямо, как в давние времена перед фотоаппаратом с птичкой, так сесть на диван и как баран смотреть вперёд, чувствуя такую же ровную голову, смотрящую прямо, справа от себя. Вас снимают. Смотрите сюда и улыбайтесь. Сейчас вылетит птичка. Боже ж, когда закончится этот «ощущенческий» маразм!
– И ты тогда не вспоминай, – ответила вяло она и, повернувшись, взяла мешающие волосы, легла головой на широкую спинку дивана, подпирая рукой голову и беззащитно сжимая у живота подушку.
Я вышел из позы человека-барана перед фотоаппаратом с птичкой и немного оклемался.
– Не знаю, как ты относишься ко мне, но знаю, что это мой долг. Правда долг, – начал с пафосом я, но зачем-то тут же перешёл к небольшой исповедальне. – Я тоже мгновениями сомневался, но сейчас понял, что выбора, собственно, нет. И даже и хорошо, что выбора нет. Я чувствую, понимаешь, что мы не можем поступить иначе. Мы же не звери. Да, может быть, ты скажешь, что я просто треплю языком, что у меня за душой ни хера нет – прости, не сдержался. Что это не мужской зрелый подход. Но это неважно. Всё-всё неважно. Главное, что мы не можем поступить иначе, – на этих словах я, пытающийся убедить её, убедился сам и правда ощутил светлое пасхальное Воскресение, хотя до этого симулировал в каждом жесте. – Даже неважно, будет ли страдать моя самооценка от твоей реакции, сейчас нам главное – сговориться об одном: что человек живёт. И затем последовательно решать все возникающие вопросы. Воспитывать, Влада!
И мне стало радостно. Мозг заработал быстро, чётко. Главное, от чего я себя заклинал, – чтоб не выболтать о том, что я сравнивал искусство с ребёнком. Павлик Морозов. Это перечеркнуло бы всё. И зная, что в минуты сильных эмоций я становлюсь бездумно говорлив и откровенен в противовес будничной замкнутости, которую, видно, если прорывает, то уж тушите свет, мне приходилось себя одёргивать и напоминать. Я что-то ещё доброе говорил, стараясь упредить неверные шаги.
– Мне нужно время, Бажен. Это решение, которое я должна принять сама. Жив человек, не жив… Больно мне просто сейчас. Я же тебе не всё рассказываю, да и тебе было бы неприятно слушать это. Мне больно, – она глянула на меня придавленным взглядом, еле заметно скорчилась, как будто вспомнила что-то нехорошее, и, поменяв положение, проигнорировав моё «боль пройдёт», продолжила говорить: – Ты назвал меня…
– Влада! – повысил голос я. – Не надо, а?
– Нет, я не обижена, я размышляю. Ты назвал, может, сгоряча…
– Да сгоряча я, – попытался её взять за плечи. – Ляпнул.
– Да подожди ты, – отстранилась она от намечающегося объятия, – суть не в том. Я же вообще не о тебе хочу сказать. Почему ты меня перебиваешь? Ну, вот уже и говорить ничего не хочется, – расстроилась она и посмотрела в сторону коридора.
Я уловил, что она подумала о сигаретах. Ей хотелось покурить. Они лежали в сумке в коридоре.
– Да я знаю, что ты хочешь мне сказать. Не надо. Правда. Давай лучше ты мне пообещаешь.
– Пожалуйста, – закрылась она подушкой, а затем отстранила её, посмотрела на меня, как зашуганный зверёк. – Пожалуйста! – И зажмуренный зверёк скрылся, Влада встала и снова стала жёсткой:
– Не говори мне обещать. Ты витаешь в облаках. Долг, долг! Бажен, да какой долг? Какой, я хочу сказать, у тебя-то долг? Это Вазгена ребёнок. И не надо так реагировать, делать такое лицо, я не собираюсь молчать. Ты пришёл ко мне как Иванушка, жизнь другая, Бажен. Вообще другая. А ты в своих мирах непонятных носишься и, не продумав ничего, настаиваешь, чтоб я тебе, – это «я тебе» было сказано с диким и, что обиднее всего, незапланированным пренебрежением, – обещала.
– Не я пришёл! А ты пришла в ресторан! Ты же зачем-то явилась?! Только не надо мне петь про совпадение! – и параллельно с её «Я явилась?!», не давая ей продолжать, перекрикивая её, я говорил: